Часть седьмая. Кафедра — донская степь
«Владимир Андреевич Коваленко — и как личность, и как ученый, и как декан — все с большой буквы!»
А. И. Бараников, ректор Донского государственного аграрного университета
Так счастливо сложилось, что между науколюбивым студентом-старшекурсником зоофака Иваном Журавлевым и профессором, деканом зоотехнического факультета Донского сельскохозяйственного института Владимиром Андреевичем Коваленко зародилась настоящая дружба, не смотря на значительную разницу в возрасте. Дружеские отношения сохранились и после окончания Иваном Журавлевым института. Профессор Коваленко нередко наведывался к своему «студенту», когда тот работал уже главным зоотехником, директором совхоза, первым секретарем райкома партии… Они ходили вместе на охоту и рыбалку, говорили о жизни, политике, много общались на научно-производственные сельскохозяйственные темы. Вместе выезжали на поля и фермы, осматривали откормочные комплексы и птицефабрики, где выдающийся ученый-селекционер давал практические советы и конкретные рекомендации по селекции сельскохозяйственных животных, системам содержания и кормления, совершенствованию стада крупного рогатого скота и поголовья свиней. В каждый свой приезд Владимир Андреевич убеждал своего бывшего ученика перейти на работу в институт. «Твое место на кафедре!» — не уставал повторять он при личных встречах и по телефону. И только когда Иван Николаевич стал уже первым секретарем райкома, и однажды повез его по хозяйствам района, Владимир Андреевич сдался: «Теперь я убедился, Иван, что твоя кафедра — Донская степь!»
— Со второго курса я занимался в научном кружке на кафедре разведения, селекции и генетики сельскохозяйственных животных. На ладановской кафедре, как мы тогда говорили, — с заметной ностальгией вспоминает Иван Николаевич. — Сначала под научным руководством доцента Михаила Филипповича. Бурцева, затем, доцента Владимира Коваленко. В 1976 году Владимир Андреевич защитил диссертацию доктора сельскохозяйственных наук, получил звание профессора, и снова стал моим научным руководителем, теперь уже в работе над кандидатской диссертацией. Я нередко соизмерял свою профессиональную, научную и общественную деятельность с жизнедеятельностью В. А. Коваленко. Потрясающей красоты был человек! Настоящий человек! И мужик настоящий, и интеллигент настоящий, и ученый настоящий! Да вы должны были его знать...
Долг совести, долг памяти, долг чести, назовите как угодно, обязывает меня в этом месте повествования сделать отступление. Так совпало, что имя человека, которое назвал Иван Николаевич, особенно памятно и дорого нам обоим.
Светлой памяти Владимир Андреевич Коваленко… Он был моим деканом. И, конечно, я хорошо его знал, более того, мы были с ним в доверительных отношениях. Стоило Ивану Николаевичу произнести это имя, и у меня тотчас перед глазами явственно возник образ Владимира Андреевича с застенчивой полуулыбкой на лице… Он отличался природной скромностью на грани застенчивости. Сила его человеческого обаяния, характера, харизмы была неторопливой, спокойной, размеренной. О нем не хочется вспоминать в некрологическом стиле, как о рано ушедшем маститом ученом, а хочется говорить как о живом Человеке с большой буквы… Пусть в памяти, но живой памяти. Хочется гноворить о талантливом ученом, декане, необыкновенно приветливом, деликатном, интеллигентном человеке доброй души, который любил нас, студентов, возился с нами, заставлял учиться, как мог, берег и защищал от всех студенческих напастей. В проявлении чувств он был всегда сдержан, не знаю, напускное это у него было или выработалось в годы сиротского детства, отрочества, юности. Мой студенческий друг, впоследствии ректор Донского государственного аграрного университета, профессор светлой памяти Анатолий Иванович Бараников, рассказывал мне о Владимире Коваленко:
«Мало кто знал в институте, что у него жизнь с самого начала складывалась трагично. Когда ему было пять лет, умерла мать. Едва ему исполнилось семь — погиб на фронте отец. Пропал без вести. Воспитала его, как он сам мне рассказывал, тетя, сестра отца. Тяжело, очень тяжело пришлось Володе пробиваться в люди. Но тетушка, надо отдать ей должное, воспитала его достойным и сильным человеком с настоящим мужским характером и приверженностью к знаниям. Он сначала окончил какой-то, не помню, сельскохозяйственный техникум, затем с отличием окончил Харьковский зооветеринарный институт, поработал, кажется, в племенном хозяйстве зоотехником, и поступил в аспирантуру при Полтавском НИИ свиноводства. Там и защитил кандидатскую диссертацию. К нам в ДонСХИ он пришел, если не ошибаюсь, в конце шестидесятых и добросовестно прошел все ступени научного, административного и общественного роста: старший научный сотрудник, старший преподаватель, доцент, профессор, декан зоотехнического, зооинженерного, заочного факультетов, секретарь парткома института. Как ученый, под руководством Ладана он работал всегда над самой актуальной проблематикой возрастного подбора в свиноводстве. Круг научных интересов у него был чрезвычайно широк! Всеядный такой был ученый-работяга. Занимался даже созданием ультразвуковых приборов для оценки мясной продуктивности животных. Кстати, Владимиру Андреевичу была присуждена Государственная премия. Жалко только и обидно, что посмертно. И как личность, и как ученый, и как декан — все с большой буквы!»
Размышляя над биографией Владимира Андреевича Коваленко, восстанавливая в памяти встречи и беседы с ним, я благодарю судьбу за то, что был хорошо знаком с этим Человеком, одновременно испытываю чувство скорби и даже обиды… До обидного рано ушел он из жизни.
— Владимир Андреевич Коваленко, — делюсь своими воспоминаниями с Иваном Николаевичем, — запомнился мне доброжелательным лицом, несмотря на всегдашнюю эмоциональную сдержанность. Он не был весельчаком, но был жизнерадостным человеком. Еще он запомнился мне природной скромностью. Держал он всегда себя солидно – весь вдумчивый такой, озабоченный. Любил студентов и как мог помогал, защищал ребят. Глубоко порядочный, интеллигентный человек, в чем-то провинциальный, но с высоким уровнем общей культуры. А еще, он был удивительно деликатным… Как-то ранним воскресным утром, он позвонил мне в общежитие. Прежде всего, поинтересовался, не занят ли я, чем собираюсь заниматься, и только после этого попросил срочно подойти к нему в главный корпус. Уже в кабинете объяснил, что надо перевезти в новую квартиру ректора библиотеку. Часть книг забрать из ректорского кабинета в главном корпусе, другую часть – из кабинета на кафедре разведения. Мы поднялись в кабинет ректора.
— Владимир Андреевич был любимым учеником академика Ладана, — поспешил пояснить Иван Николаевич.
— Да, тот факт, что ректор доверял ему свой рабочий кабинет, о многом говорит. Когда мы вошли туда, с внутренней стороны входной двери уже стояли бумажные почтовые мешки с отобранными для перевозки книгами. «Еще два мешка заберете на кафедре, там вас ждет профессор Белкина, — сразу проинструктировал меня Владимир Андреевич.
Один мешок я закинул на плечо, а другой взял шофер «Москвича», которого прислали перевозить книги. Когда мы с мешками стали выходить через двойную дверь в приемную, Владимир Андреевич вдруг попросил меня задержаться. Как только водитель скрылся за дверью, приглушенным голосом и несколько смущенной улыбкой спросил:
— Ты, наверное, уже слышал о вчерашнем скандале на кафедре разведения? Не знаешь, кто написал это хулиганское объявление на входной двери?
— Про половой ремонт? — переспросил я без всяких околичностей, от чего декан поморщился.
Уже вся Персиановка укатываясь от смеха, пересказывала анекдотический случай на кафедре разведения, который произошел накануне. В сопровождении деканов, проректоров, строителей ректор Ладан осматривал, как идет капитальный ремонт в ряде учебных корпусов, в том числе и на его кафедре разведения. Когда подошли к парадному входу кафедры, увидели, что он перегорожен шпагатом с объявлением: «Внимание! Половой ремонт! Входить через зад!» Рассказывали, что ректорская свита онемела, а сам академик, с трудом пряча улыбку, покашлял в кулак и как бы в сердцах произнес: «Учишь их, учишь, а у них все равно все через зад!»
— Я не спрашиваю тебя фамилию, — все еще с некоторой неловкостью допытывался Владимир Андреевич. — Ты только скажи, это же не наши, не с зоофака?
Нельзя было не заметить, что декану крайне важно было услышать, что это не наши, что не с его факультета. Не имея представления, кто написал объявление, я уверенно ответил:
— Да абитура это, Владимир Андреевич! Их же привлекали на ремонты.
— Ты думаешь?
— Уверен.
— Я тоже к этой мысли склоняюсь, — с облегчением вздохнул Владимир Андреевич и, похлопывая меня по плечу, приговаривал:
— Ну, поезжайте, поезжайте, там Нина Николаевна уже заждалась.
Владимир Андреевич был настоящим интеллигентом, преданным науке и высшей школе ученым, держал себя всегда солидно — серьезный, вдумчивый, рассудительный, деловой, что не мешало ему быть и добросердечным.
— Да, со стороны он всегда выглядел солидным, уверенным в себе, — с грустной улыбкой согласился Иван Николаевич, и задумчивопокачал головой...
Я не раз замечал, что он никогда не вспоминает всуе дорогих ему людей. Вот и о профессоре Коваленко начал рассказывать неспеша и с теплыми нотками в тихом голосе:
— Однажды я зашел к Владимиру Андреевичу в кабинет, когда он работал над рукописью. К тому времени у него было уже множество опубликованных в солидных изданиях научных работ. Что-то около двух сотен! Но сейчас не об этом. Я впервые заметил на его лице явно болезненную усталость, сначала подумал, что от изнурительной работы… Но тень тревожности проступала на его лице, которая передалась и мне. Он видно заметил, что я пристально и, в то же время, украдкой присматриваюсь к нему, и вдруг отвлеченно так говорит: «Работай, Иван, не теряй времени. Жизнь, мой дорогой, это такая штука: не успеешь оглянуться, а уже тихонечко, крадучись, чтобы ее не сразу услышали, приближается старость. Шаг за шагом, все ближе, ближе, ближе...» Впервые я тогда ощутил в голосе Владимира Андреевича эту неприкрытую 0тоску, может и минутную, но все же безнадегу, кручину… Мне стало не по себе. Как-то сразу защемило сердце от беспокойства за него, захотелось сейчас же, сию же минуту развеять тревогу, как-то взбодрить его, отогнать от него эту мрачную думу о старости. Да и о какой старости могла идти речь, когда ему тогда еще и шестидесяти не было. И я вдруг сказал:
— Знал я одного замечательного донского поэта Ашота Гарнакерьяна, который написал прекрасное стихотворение, когда ему было уже далеко за шестьдесят. Хотите, почитаю?
— Давай послушаем, — ответил Владимир Андреевич, отложил бумаги и слегка откинулся на стуле.
Я стал читать:
Место мне в трамвае уступая,
Девушка сказала: «Вы садитесь,
Старость уваженья просит...»
Заглянув в ее глаза большие,
Я ответил девушке красивой:
— Ты не знаешь, что такое старость.
Это — свернутый навеки парус,
Лодка, брошенная с дном пробитым,
Что стоит на берегу забыта.
Старость — это все, что пеплом стало,
Гильза, что когда-то отстреляла.
Песня, что давным-давно пропета...
Разве я похож на все на это?..
— Когда я закончил читать, глядя на него в ожидании реакции, Владимир Андреевич с минуту о чем-то думал, потом негромко, но задорно сказал:
— Здорово! — И буквально просиял, повторив последнюю строку: «Разве я похож на все на это?»
— Вы и старость? Ничего общего! — обрадовался я, видя, как он вдруг воспрянул духом.
Сам же рассказчик при этих словах, напротив, поник:
— И все же беда пришла нежданно-негаданно, когда ее совсем не ждали: было Владимиру Андреевичу Коваленко всего пятьдесят восемь лет, когда он умер от инфаркта. Тихо ушел из жизни выдающийся человек, и хотя оставил после себя неизгладимый след, который останется в памяти не одного поколения, все же эта безвременная утрата до сих пор отдается болью в моей душе...
«Дорогим, необыкновенно дорогим человеком был для Ивана Журавлева профессор Владимир Андреевич Коваленко, — пишет в своей книге «Река Жизни» Петр Васильевич Лебеденко — человек уникальной судьбы, умудренный колоссальным жизненным опытом отважный летчик-фронтовик и выдающийся донской писатель. — Коваленко был талантливым ученым, прекрасным человеком, все свои силы отдававшим делу процветания не только сельскохозяйственной науки, но и всемерному развитию сельского хозяйства страны. Мало того, что он публиковал одна за другой десятки научных работ, читал лекции на кафедрах, готовил себе достойную смену молодых ученых, он еще разрабатывал и внедрял в практику разведение высокопродуктивные типы свиней. Как настоящий ученый, он не замыкался в стенах своего института, постоянно держал связь с колхозами и совхозами Ростовской области, проводил большую работу по совершенствованию свиного поголовья в Родионо-Несветаевском, Тарасовском районах, на племзаводе «Горняк» и в других хозяйствах.
— Сколько же на вашем жизненном пути было учителей, Иван Николаевич?! — удивлялся я в ходе одной из наших бесед. — Поименно назвать их сможете?
— Смогу, — в свою очередь удивился он, как мне показалось, даже несколько смутился.
— Мне везло на учителей. Директор совхоза Иван Алексеевич Колосов, профессор Владимир Коваленко, доцент Михаил Бурцев, директор треста Владимир Мацкевич, генеральный директор «Ростсельмаша» Юрий Песков, второй секретарь Ростовского обкома КПСС Николай Пивоваров, первый секретарь Ростовского обкома КПСС Иван Бондаренко… Это всегда волнительно для меня, вспоминать своих учителей, половина из которых стали впоследствии моими коллегами, соратниками.
20 декабря 2019 года… Неправдоподобно теплый декабрьский полдень. В университетском городке поселка Персиановский была назначена презентация моей книги воспоминаний о студенческой юности «Куранты в степи. Персиановки свет незакатный». Утром, Анатолий Бараников, Иван Журавлев и я, мы встречали гостей на площади перед Дворцом культуры ДонГАУ. Съехалось немало наших друзей, однокурсников, преподавателей и выпускников семидесятых годов, ныне заслуженных авторитетных людей, крупных ученых, солидных руководителей и специалистов. Все в приподнятом настроении — буйство эмоций: восторженные приветствия, хлесткие удары по рукам, по плечу, дружеские объятия с отрыванием от земли… Вдруг Иван Николаевич отводит меня в сторону и говорит: «А давайте мы с вами, пока участники и гости собираются, проведаем супругу профессора Коваленко. Тут рядом. Позже не будет возможности, презентация, судя по всему, затянется. Вы подарите ей книгу, а я гостинцы для нее захватил. Попьем чайку, почитаем отрывки из книги, ей будет приятно.
Так и поступили. Любовь Александровна — вдова профессора Коваленко, многие годы работала научным сотрудником в Донском сельхозинституте, а теперь на пенсии, живет одна в небольшом коттедже на территории университетского студгородка.
Сразу замечу, очень теплым и трогательным оказался наш визит. В доме бережно сохранен не только кабинет профессора Коваленко, его библиотека, портреты и фотографии, но и вся домашняя обстановка, в которой он счастливо жил и творчески работал. Было смешанное чувство: скорбно, волнительно и трогательно одновременно. Мне подумалось, что многоуважаемая Любовь Александровна, даже спустя четверть века, как безвременно ушел из жизни ее супруг, да и дети давно разъехались, она так и осталась ревностной хранительницей семейного очага.
Замечательные дети и внуки при малейшей возможности навещают маму и бабушку, свои выходные, каникулы и отпуска проводят подолгу в родительском доме. Оба сына Владимира Коваленко, Сергей Владимирович и Александр Владимирович, пошли по стопам отца — ученого милостью божьей, стали видными учеными в области сельского хозяйства. Отрадно, что Любови Александровне, этой святой Женщине, по ее признанию, не бывает одиноко, дети и внуки часто звонят, навещают, в доме всегда незримо присутствует любимый супруг, отец и дедушка светлой памяти Владимир Андреевич Коваленко.
Не могла не тронуть меня и заметная взволнованность Ивана Николаевича… Он читал Любови Александровне отрывок из моей книги, посвященный профессору Коваленко, а страничка в его пальцах слегка подрагивала, как и позванивала слегка ложечка в чашке, когда мы пили чай… Я подписал книгу, и мы тепло попрощались. Любовь Александровна с видимой нежностью обняла Ивана Николаевича как сына, несколько раз благодарила за постоянное внимание и помощь. Не скрою, мне было приятно это слышать и видеть. Казалось бы, давно нет профессора Коваленко, нет и родственных уз, которые бы связывали Ивана Николаевича с профессорской семьей, но он неизменно остается благодарным и благородным человеком, не забывая о родных своего Учителя. Хотя сам уже давно стал Учителем для многих сотен специалистов, руководителей сельскохозяйственного производства и местного самоуправления.