Часть третья. В текущем зеркале Дона

1

Позади остались реки Крепкая, Большой Несветай, Аюта, Северский Донец, Калитва, Тихая и вот… Ломаная тень нашего внедорожника, вздрагивая и раскачиваясь на замшелых камнях, валежинах, рытвинах, замелькала на стволах деревьев и стеблях кустарника, заметалась по задернованному склону, поползла по известняковым промоинам и дресве размытых меловых языков, пока не вскарабкалась на высокое взгорье правого берега Дона. Распахнувшаяся перед глазами панорама превзошла мои ожидания. И это на излете осени! Открывшийся пейзаж захватывал дух грандиозностью простора, величавостью реки, былинностью поросших лесами меловых холмов… Один склон покоренной нами высотыполого спускался в ложбину с прибрежными зарослями шиповника и терна, другой — круто срывался к реке.

Иван Журавлев, буквально застыв у края меловой стремнины, тихо выдохнул: «Ну, здравствуй, батюшка Дон!» Поклонился и еще раз едва слышно выдохнул: «Родимый...» И сердечное придыхание, и волнительная пауза, и тихий надрыв голоса — все говорило о том, что слова эти исторгались из глубины его благодарного сыновнего сердца. Минуту-другую я не подходил к нему поближе, чтобы не смущать. Показалось, он прячет от меня слезу. Когда же подошел, глаза его были полузакрыты, а на лице — выражение тихого счастья… Он смотрел, смотрел, смотрел на Дон… Мне же вспомнился Пушкин: «Блеща средь полей широких, вот он льется! Здравствуй, Дон!»

Широкие поля остались у нас за спиной, по левую руку тянулась гряда поросших лесом меловых холмов, разделенных еще гуще залесенными распадками. По правую руку — такой же всхолмленный и облесенный берег с циклопического вида элеватором вдали. Этот железобетонный монстр на берегу Дона, явно не вписывающийся в ландшафт живописной поймы, виден издалека, выглядит нелепо, как нечто чужеродное. И мне сначала было немного странно, что Иван Николаевич смотрит на него трогательно теплым взглядом.

— Иван Алексеевич Колосов мечтал вырастить в своем совхозе такой урожай зерновых культур, чтобы по венец засыпать это зернохранилище, — произнес он с сентиментальными нотками в голосе.

Уже не раз и не два в наших беседах Иван Николаевич упоминал имя бывшего директора совхоза «Мигулинский», подчеркнуто называя его своим учителем или наставником.

— Ваш учитель выражался фигурально, — ответил я с некоторой задержкой.

— Да, Колосов был агрономом от Бога, к тому же окончил сельхозтехникум и сельхозинститут. Он не мог не понимать, что собрать в одном хозяйстве такой вал зерна, чтобы загрузить всю эту махину — неосуществимо! Тем более, совхоз «Мигулинский», которым двадцать два года бессменно руководил Иван Алексеевич, относился к хозяйствам мясомолочного направления. Пшеницы в среднем по двадцать три, двадцать четыре центнера с гектара они собирали, а площадь под зерновыми в совхозе «Мигулинский» была где-то немногим больше шести тысяч гектаров. А элеватор… Если мне не изменяет память, емкость вертикальных складов у него семьдесят пять тысяч тонн. И горизонтальных — не менее сорока тысяч. Вот и считайте.

В домашнем архиве Колосова, среди деловых бумаг сохранились черновики выступлений, которые он готовил на различные конференции, совещания, семинары… В своей речи на областном слете механизаторов в 1980 году И. А. Колосов призвал ознаменовать трудовой победой ХХVI съезд КПСС, собрать со всей площади зерновых в 6070 гектаров по 25 центнеров, получить валовый сбор зерна 15 тысяч тонн». Сто пятнадцать тысяч и пятнадцать тысяч — цифры несопоставимые.

Еще раз измерив теплым взглядом громадное сооружение вдали, Иван Николаевич охарактеризовал его со знанием дела:

— Этот элеватор по тем временам, да и по нынешним тоже, — исполин! В советское время он принадлежал «Заготзерно».

— Была такая контора, — несколько отстраненно произнес я, продолжая думать о Колосове. Было ощущение, что в юности где-то встречался с ним.

— Контора?! — возмутился, или мало не возмутился, Иван Николаевич, который всегда скрупулезно относится к любым определениям, оценкам и характеристикам, в том числе и эмоциональным. — Да это целая зерновая империя была! Всесоюзное объединение по заготовке зерновых, бобовых, крупяных, масличных и фуражных культур. Они не только хранили и отгружали по договорам зерно, но и доводили его до необходимых кондиций: сушка, подработка, очистка, лабораторные исследования… И на семена зерно готовили, и на сортообновление. Шутка ли сказать, сколько хлеба прошло через Мигулинский элеватор. Зерно свозили сюда грузовиками и баржами со всей округи. Железной дороги здесь нет. Ближайая станция Миллерово — в ста километрах. Но, согласитесь, мечта Колосова сама по себе была замечательной! Зовущая, я бы сказал, мечта. Обычно так мечтают увлеченные люди, оптимисты. Иван Алексеевич не раз повторял: «Мечтать надо на вырост, с заглядом».

— Колосов был родом из Мигулинской? — спросил я, все еще пытаясь вспомнить, где мог встречаться с ним.

— Нет, он родился в селе Сухой Донец. Это в Богучарском районе Воронежской области. От Мигулинской вверх по Дону километров тридцать будет. По шоссе гораздо дальше, конечно. Наш он был, верхнедонской. — Несколько подумав, Иван Николаевич додал: — На Дону говорят: «Велика душа во Донской степи!» Это про него.

Я уже привык, что в наших беседах Иван Николаевич вспоминает своих земляков подробно и подчеркнуто уважительно, но о Колосове он рассказывал с особенной сердечностью.

— Ваш Иван Алексеевич, судя по всему, мыслил с размахом и также поступал, — предположил я.

— Тут вы правы. Колосов был масштабной личностью! Самобытный человек, амбициозный хозяйственник, и при этом, заметьте, очень скромный в самооценках руководитель. Помню, я тогда работал уже первым секретарем Мартыновского райкома партии, поздравлял его по телефону с очередным достижением совхоза. В шутку говорю: «Иван Алексеевич, вот поедете в Москву золотую медаль ВДНХ получать, и оставят вас там. Будете в столице опытом делиться». А он меня перебивает: «Нет, Иван, ни за что! Я из тех колосовых, которым только в полюшке да на волюшке хорошо. Мне хлебушко растить на роду написано».

— Он всегда так, в ласкательной форме говорил: «волюшка, небушко, полюшко, хлебушко?» — спросил я не из праздного любопытства. Чем дольше не мог вспомнить, где и когда мог его видеть, и видел ли вообще, тем сильнее разгорался интерес к этой личности.

— Может и всегда, не помню уже. Но помню, как-то мы с ним осматривали пшеничное поле на созревание, он своей большой пятерней поглаживал колосья, приговаривая: «Хорошее полюшко. В этом году с хлебушком будем. Хоть бы небушко не подвело».

— Колосов был сентиментальным человеком?

— Я бы не сказал. Нет, он мог быть, конечно, и сентиментальным, и рационалистом. Многие вещи понимал и трактовал своеобразно. Иван Алексеевич с детства познал, почем фунт лиха. Поэтому в нем рано выработалась своя система взглядов. Это, мне кажется, и послужило для него внутренним стержнем, позволило сочетать твердость характера с чуткостью сердца, с сентиментальностью и романтикой.

—Глагол «мечтать», судя по всему, был для него синонимом глагола «планировать», — раздумчиво предположил я. — Перспективное планирование, одним словом.

Иван Николаевич несогласно мотнул головой:

— Перспективное планирование, это само собой. А «мечтать» для него означало «созидать». Понимаете? Что касалось дела, производства, тут Иван Алексеевич никогда в облаках не летал, иллюзий не строил. Он строил реальные жилые дома и фермы, минизаводы и дороги, а не воздушные замки, или какие-то карточные домики. Свои мечты он воспринимал, как практическое руководство к действию, и нас так учил мечтать — с заглядом, с душой воплощать. «Это дело такое, — говорил он, — что его без сердца не сдюжить». У него в крови была новаторская жилка, стремление быть первопроходцем. И еще один дар у него был — увлекать людей своей очередной мечтой, объединять коллектив, нацеливать на выполнение первоочередных практических задач. Он же как? Задумал, скажем, получить урожай пшеницы сорок центнеров с гектара. Так сначала на всех собраниях и оперативках убеждал в этом специалистов, нацеливал руководителей подразделений, в поле и на фермах с рабочими совхоза беседовал на эту тему. Даже с пенсионерами на улице толковал. Одновременно готовил хозяйство, чтобы и севооборот по науке, и элитные семена первой репродукции запасти, и безотвальная вспашка, и снегозадержание, и удобрения, гербициды, и мелиорация, которую он с нуля построил в совхозе. Все по науке, по совести, и в срок. В результате, конечно, не сорок центнеров получали, но достигали относительно высоких показателей. Я хорошо помню совхозные цифры того времени. В среднем на круг, как я уже говорил, двадцать четыре центнера пшеницы с гектара получали тогда мигулинцы. На отдельных экспериментальных участках — по тридцать брали. Для хозяйств Верхнего Дона в то время — цифры рекордные. Или другой пример. Задумал Иван Алексеевич ремонтный завод построить, а в результате — совхозные мастерские получились. Но какие! Лучшие в районе! Многое успел Колосов построить за годы своей директорской деятельности. А всего он отдал совхозу — пятьдесят два года жизни. Полвека. Иван Алексеевич жил в совхозе, жил совхозом, жил для совхоза. Директорская должность была для него понятием круглосуточным. Круглосуточно и его мечты материализовывались! — с многозначительным выражением лица заключил Иван Николаевич, хотя и сам всю жизнь придерживался такого же круглосуточного стиля работы. Может это еще один из уроков Колосова, которые он перенял?

— Садимся в машину, я вам сейчас все наглядно покажу, — неожиданно предложил Иван Николаевич, одной рукой увлекая меня под локоть, а другой — пряча во внутренний карман бумаги.

2

Через полчаса мы стояли уже на другом, несколько меньшем, но тоже впечатляющем взгорье правого берега Дона. Элеватор теперь уже был выше по течению на сравнительно небольшом отдалении. А внизу, огибаемая сначала ериком, а затем излучиной Дона, в живописном урочище приютилась станица Мигулинская.

Противоположный берег выдавался к реке чернеющим пойменным лесом, за которым синели сосновые лесополосы с едва прорисовывающимися на фоне неба верхушками.

Русло реки здесь лежит глубоко внизу и своей излучиной в пасмурный день напоминает сталистый клинок донской казацкой сабли… Или клинок турецкого ятагана? Когда речь заходит о происхождении топонима Мигуленская, местные краеведы склонны ссылаться на легенду о татарском хане Мигуле, именем которого встарь назвали Мигулинскую гору. От нее дескать и пошел Мигулин — изначально казачий городок, а затем и Мигулинская — одна из самых ранних казачьих станиц Верхнего Дона. В доказательство краеведы приводят слова авторитетного ростовского историка и писателя И. М. Сулина, который в кратком очерке, опубликованном в 1894 году на страницах «Донских епархиальных ведомостей», писал: «На горе был стан татарского предводителя Мугулы или Мигулы...» Так или иначе, версию Сулина игнорировать нельзя, тюркские племена оставили в здешних местах весьма заметные топонимические следы. Еще в начале ХХ-го века, совсем недавно по историческим меркам, левый берег Дона местные жители нередко называли «ногайским», а правый — «татарским».

С Мигулинской горы, где хрустом под ногами напоминает о себе мезозойская эра — останки раковин моллюсков белемнитов, вымерших в одно время с динозаврами, с этого высокого мелового взгорья правого берега Дона не только в пространстве, но и во времени открывается взору даль Донской степи, историческая глубь некогда Дикого Поля… Воеванная-перевоеванная священная земля, покрытая многочисленными могильными курганами разноязычных племен. Здесь неведомая властная сила заставляет человека поклониться «от бела лица до сырой земли», и постоять минуту в почтительном молчании. От переизбытка чувств или разыгравшегося воображения на Мигулинской горе мне пришло на память евангельское выражение «И виждь, и внемли»…

И вот уже слышатся вдали перегуды отбушевавших столетий, видятся валы огня, клубы дыма и пыли от бесчисленных навал завоевателей: «ямники», «катакомбники», «срубники», киммерийцы, скифы, сарматы, аланы, готы… Вслед за индоиранцами гуннская конница Атиллы огнем выжгла сюда путь уже другим тюркоязычным этносам: булгарам, аварам, печенегам, хазарам, торкам (берендеям), половцам, татаро-монголам, ногайцам, крымским татарам и бог весть еще каким племенам и народностям. Провидению было угодно, чтобы люд Руси отвоевал эту обетованную степь и сподобился навечно осесть на благословенных берегах Дона.

Давным-давно затерялись в просторах Донской степи пути-перепутья Великого переселения народов, по коим человечество дикообразно шло к цивилизации. Ветры времен давно развеяли пепел, прах и пыль конных армий с их обозными табунами, крытыми плетевом и войлоком кибитками, потоками влачащих ноги наложников…

Сколько раз «мир выходил из суставов своих», столько раз и хоронила Донская степь под разнотравно-типчаково-ковыльной плащаницей нашествия, набеги, навалы, войны, революции, пошести, голод… И долго, долго Донская степь зарастала жизнью… Неспроста степняки, в разные времена жившие на берегах Дона, никогда не рвали перистый ковыль для украшения жилищ или забавы ради, «ибо растет трава печали на костях предков».

И все-таки Донская степь возрождалась из пожарищ, руин и безлюдья… И не «аки феникс из пепла», а нечеловеческой волей людей, жилами, потом и кровью, болью физической и духовной, слезами горя и радости, энергией энтузиазма и любви возрождалась Донская степь.

В самом раннем из известных исторических документов, датируемом 1593 годом, с длинным заглавием «Роспись от Воронежа Доном-рекою до Азова до Черного моря, сколько верст и казачьих городков и сколько по Дону всех казаков, кои живут в городке», в первой строке списка казачьих поселений значится: «Мигулин. В 60 верстах от Богучара, на ногайской (левой) стороне Дона «Живут 5 казаков без баб». Второй достоверный исторический документ — «Путевой журнал» Петра Первого (1696 года), в котором подробно описано продвижение русского флота по Дону к Азову со всеми пристанями, и где царь, посетивший казачий городок Мигулин, записал: «Казаки здесь ядреные, властные».

Станица Мигулинская за всю историю своего существования трижды меняла местоположение и сегодня находится на правом берегу Дона в центральной части Верхнедонского района с административным центром в станице Казанской. Что же касается административного статуса, станица Мигулинская в разные годы была и казачьим городком, и центром казачьего юрта, и центром уезда, и центром района… По состоянию на 1915 год территория нынешнего Мигулинского сельского поселения располагалась на землях юртов станицы Казанской Донецкого округа; при этом в Мигулинской насчитывалось 263 двора, 8137 десятин земельного довольствия, проживало 852 мужчины и 856 женщин, располагались станичное и 2 хуторских правления, ссудосберегательное товарищество, почтово-телеграфное отделение, церковь, 2-х классное приходское училище и церковно-приходская школа.

Согласно последней Всероссийской переписи 2010 года в состав Мигулинского сельского поселения входят 2 населенных пункта, в которых проживают 1451 человек (станица Мигулинская — 1417, хутор Подгорский — 34) .

Не перестаю восхищаться вжитостью Ивана Журавлева в родную казацкую среду, в уклад, нравы, обычаи, ухватки и повадки, выучку и психологию верхнедонских казаков — сословие, которое он оставил семнадцати лет отроду, когда поступил на учебу в Донской сельскохозяйственный институт. Эта вжитость, эти рефлексии души — обращение к родным корням для него — не тривиальные воспоминания или ностальгия, а извечный зов Великой Степи Донской. Вот и теперь, на взгорье Дона у станицы Мигулинской, глаза Ивана Журавлева, обычно с легким ироничным прищуром, полнились теплым влажным свечением — светом тихого счастья встречи с родиной.

— Во-он там, сразу за массивом сосновых посадок прячутся мои озера — Каменное и Чиганакское… И еще совсем маленькое озерцо Дедов Баз, — потянулся было рукой на противоположный берег Дона Иван Николаевич, словно хотел раздвинуть деревья в далеком хвойном массиве, чтобы стали видны его озера, его хутор.

Я смотрел на него в растроганных чувствах и думал, что он опять улетел вслед за своими воспоминаниями, что опять грезятся ему давно исчезнувшие с лица земли, но приснопамятные для уроженцев хутора Воробьевка и Чиганаки. Захотелось неотложно сказать ему что-то успокаивающее.

— Антон Чехов, — без нарочитой многозначительности произнес я, — утверждал: «Нет ничего лучше воспоминаний. Да и ничего хуже тоже нет».

Подействовало. Иван Николаевич оглянулся на меня, коротко улыбнулся, затем быстро надел очки и тотчас еще быстрее снял их:

— Да, я вам не сказал! О Колосове в станице все говорили: пробивной, моторный, неугомонный… Так оно и было. А ведь он ходил на протезе. После тяжелого ранения в одном из боев за Донбасс, хирурги прифронтового госпиталя отняли у него правую ногу. Левая тоже была сильно поражена, но ее удалось сохранить. Так что столь впечатляющие темпы строительства и развития совхоза, Иван Алексеевич обеспечивал, будучи инвалидом войны первой группы.

— Он ходил на протезе?! — переспросил я.

— В том то и дело… Согласитесь, редко какой здоровый человек способен на такую энергию, с которой работал Иван Алексеевич.

Сначала неясные, какие-то мерцающие в подсознании мои догадки вдруг вспыхнули озарением: «Так я же его знал, вашего Колосова!» Вспомнился летний день 1971 года, когда я впервые приехал в станицу Мигулинскую в составе агитбригады Донского сельхозинститута. Почти весь июль мы гастролировали по Верхнему Дону. В то утро, рано выехали из станицы Мешковской, где давали концерт и где ночевали, и примерно в девять утра наш переполненный инструментами, костюмами и студенческим задором автобус, въехал в станицу Мигулинскую — красную от флагов и флажков, плакатов и транспарантов, а еще от спелых вишен… За неделю до нашего приезда Ростовский обком партии проводил в Мигуленской какой-то областной слет, то ли механизаторов, то ли животноводов. Наглядную агитацию еще не убрали. Улица, по которой мы ехали к Дворцу культуры, особенно запомнилась спелыми вишнями. Облепленные рубиновыми гроздями ветки гнулись долу, ломились от крупных сочных ягод.

Вечером во Дворце культуры собрался переполненный зал, людей свозили грузовиками со всех отделений совхоза. В разгаре была уборочная страда. Агитбригаду принимали на бис. В ДонСХИ начала семидесятых удалось собрать со всех факультетов достаточно художественно одаренных студентов, и создать почти профессиональный концертный коллектив. Поездка выдалась более чем успешной, мы привезли в институт полчемодана благодарственных писем и почетных грамот от райкомов партии и комсомола, райисполкомов, колхозов, совхозов, предприятий и даже благодарственное послание Михаила Шолохова ректору академику П. Е.  Ладану. Главное, мы привезли благодарную любовь сельских тружеников Дона и десятки юных сердец, загоревшихся мечтой поступить на учебу в наш институт. Сразу после концертов или вечерами на танцах, которые мы играли в домах культуры и клубах донских станиц, в местах нашего отдыха на Дону, Донце, Чиру —всюду подходили десятиклассники, молодые рабочие совхозов и колхозов, демобилизованные из армии парни, и расспрашивали о вступительных экзаменах, конкурсе, условиях приема, общежитиях, кружках, записывали номера телефонов и адреса. По молодости лет нам льстило, когда люди задавали вопросы: «А правда, что вас специально наняли в Ростовском музыкально-педагогическом институте для агитации абитуриентов?», «А вы не артисты Ростовской филармонии?»

В общем, нам было, что показать, чем порадовать тружеников села. А гостеприимное руководство совхоза понимало, что одними аплодисментами студент сыт не будет. После концерта прямо на сцене накрыли роскошный стол, за которым мы просидели до поздней ночи. Секретарь парткома и председатель профкома передали нам просьбу директора совхоза, обязательно дождаться его в станице. Наш приезд совпал с важным совещанием в Ростове, на которое он уехал ранним утром. После недолгих уговоров, мы согласились. Нас определили на ночлег в школьный интернат, который пустовал по причине каникул.

Наутро, после застолья, все ребята спали без задних ног. А мы, заведующий институтским клубом Николай Евдокимович Бондарев, комсорг агитбригады Александр Мелехов, и я, руководитель эстрадного ансамбля и «банкир» по совместительству, поднялись пораньше и совещались на лавочке на предмет завтрака. Все наши съестные запасы остались в большом погребе в соседней станице Мешковской, в двадцати километрах от Мигулинской… Мне пришла в голову идея, лечить ребят свежим вишневым компотом. Встал вопрос, где взять большую кастрюлю? Решили будить Алексея, водителя нашего автобуса. Но тут у ворот интерната взвизгнул тормозами «бобик», грузопассажирский ГАЗ 69 с выгоревшим добела тентом.

Неспеша, слегка переваливаясь, из машины вышел крепко сбитый широкоплечий мужчина среднего роста в синем костюме. Прихрамывая на правую ногу, точнее, на правый протез, что нетрудно было понять по слегка подпрыгивающей походке и тихому поскрипыванию в утренней тишине. В нагрудном кармане его пиджака сверкал зажим авторучки, в то время непременный атрибут всех бухгалтеров, прорабов, завхозов… 

Мы и приняли его поначалу за завхоза. Приветливо улыбаясь, в меру полноватый мужчина протянул руку в казацком приветствии: «Здорово ночевали, персиановцы!» Мы по очереди пожали его большую пятерню. Кроме роста, в нем все было большим — губы, глаза, уши, нос, пятерня…

— Колосов! Директор совхоза, — представился он.

Слегка опешив, мы тоже по очереди представились.

— Спасибо, что дождались меня, — пожимая каждому руку, говорил директор. — Но о деле потом, сначала надо вас покормить. Я уже позвонил повару, сейчас ее привезут. Когда у вас завтрак по распорядку?

Надо сказать, наши гастроли по Дону оказались до такой степени перегруженными и непредсказуемыми, что о каком-то устоявшемся распорядке дня не могло быть и речи. Вместо распорядка был напряженный график концертов и выступлений в домах культуры и клубах центральных усадьб колхозов и совхозов, в их отделениях, на полевых станах. Запоминающейся выдалась гастрольная поездка и в плане насыщенности событий, и в плане встреч с интересными людьми. Но вот с директором совхоза Колосовым мы общались не так уж и часто. Шла уборочная страда, он был предельно занят. Да и у меня, признаться, в ту пору было много других забот. Словом, тогда, в далеком 1971 году, не случилось познакомиться с директором поближе, из первых уст узнать, какими чувствами, идеями, чаяниями, верованиями и мечтаниями был движим этот удивительно жизнестойкий человек в своем самоотверженном, порой, самоистязательном труде? Многое я узнал от Ивана Николаевича Журавлева, который настоятельно называл директора совхоза своим учителем.

3

«Иван Алексеевич Колосов, — рассказывал мне Иван Николаевич, — первый и многолетний директор совхоза «Мигулинский», принадлежал к тому поколению советских людей, которые создавали социалистическую эпоху, а эпоха создавала их. Таких людей и характеризовать надо словами того времени: коммунист, энтузиаст, патриот, хозяйственник, активист, организатор, коллективист… Для меня и многих земляков Иван Колосов являлся еще и учителем-наставником. Верно заметил в своем очерке И. А. Бондаренко, первый секретарь Ростовского обкома КПСС (1966 – 1984 гг.), которого за мудрость и человечность люди называли народным секретарем.Он писал: «Наряду с именами знаменитых донских земледельцев мы называем замечательных организаторов сельскохозяйственного производства директоров совхозов Героя Социалистического труда Д. Д. Ангельева и И. А. Колосова, председателей колхозов Героя Социалистического труда П. Е. Полтавцева, Н. И. Воронина, И. П. Шаповалова, М. И. Мамонова. Они унаследовали и подтвердили на деле все то лучшее, что было заложено в шолоховских героях «Поднятой целины», в образе гремяченского председателя колхоза Давыдова».

Семен Давыдов, как мы помним, это один из главных героев шолоховского романа — добросовестный руководитель колхоза, который искренне пытался улучшить жизнь станичников. Он говорил понятным для людей языком и умел отвечать за свои слова и поступки, бескорыстно посвятил себя строительству лучшей жизни на Дону. Также без остатка посвятил себя земле и людям станицы Мигулинской Иван Алексеевич Колосов. Он являлся достойным отражением своего времени, но при этом отличался еще и самобытностью, яркой индивидуальностью. Многие вещи он понимал и трактовал своеобразно.

Однажды Иван Алексеевич сказал мне: «А ты знаешь, тезка, что у Дона — три берега: левый, правый и третий? Третий, он у каждого свой, так сказать, индивидуальный для каждого человека, который родился на Дону или переехал сюда на постоянное место жительства. Вот появился в станице новорожденный, а с ним и третий берег возник — чистый, как песчаный плес после дождя — впереди ни единого следочка человеческого, ни единого деревца или строения. У каждого своя не поднятая целина, каждый является первопроходцем своей жизни. И только от человека зависит, что он оставит после себя людям…»

Перечислю навскидку, чтооставил после себя директор совхоза «Мигулинский» И. А. Колосов:

— улицу из благоустроенных жилых кирпичных домов для главных специалистов, механизаторов, медиков и работников культуры совхоза,

-Дворец культуры,

— детский комбинат,

— гостиницу,

— школьный интернат для учеников из дальних хуторов,

— здание конторы совхоза,

— заасфальтированные центральные улицы,

-кирпичный, известковый и асфальтный заводы.

— автопарк,

— механизированный зерноток,

— цех по производству концентрированных кормов,

— автозаправочная станция,

— животноводческие корпуса с механизацией ручного труда и кормоцехом.

— свиноводческий комплекс из пяти корпусов с кормоцехом, механизированной кормораздачей, автопоилками, асфальтированной территорией, столовой для рабочих, комнатой отдыха,

— асфальтированную дорога от станицы Мигулинской до трассы Вешенская — Миллерово… Всего не перечесть. Руководители сельского хозяйства того времени —советские патриоты, профессионалы с большим опытом, трудолюбивые, ответственные, целеустремленные личности, каким и был Иван Алексеевич Колосов. Такие люди являли собой те связующие звенья, на которых держится связь поколений, преемственность опыта, обеспечивается стабильность и прогресс в обществе. Жизнеутверждающие примеры их жизнедеятельности сегодня особенно важны для молодого поколения. Сохранилось высказывание Ивана Колосова о наставничестве:

«Я так понимаю — движение наставников, о котором говорят, пишут, это стремление воспитать или возродить гордость человека трудом своим. Не чванство — я-де, единственный. Терпеть не могу таких «умельцев». А именно гордость, достоинство: «Я — мастер». Кстати, о наставничестве. Если наставник «долбит» прописными истинами своего подопечного, толку не будет. Надо, чтоб сам умел делать, чему учит. Неспроста же у нашего лучшего комбайнера Яковлева и сын такой же, он с отцом на страде с седьмого класса. На выпускном вечере в школе паренек сказал: «Как намолотил я первый свой бункер, почуял человеком себя. Счастливым. Никогда бункер этот не забуду». На что уж народ у нас крепкий — казаки, крепкий да усмешливый, недоверчивый, а и то носами засопели. У меня самого комок к горлу подступил».

Однажды я подумал: «Ну не могло же так быть, чтобы в советское время местная пресса не освещала передовой опыт директора-фронтовика». И я не ошибся, в архиве нашлось сразу несколько газетных публикаций, среди которых и очерк 1976 года «Не могу без земли...», принадлежащий перу замечательного ростовского журналиста светлой памяти Владимира Тыртышного, сокращенный фрагмент которого я предлагаю вниманию уважаемого читателя:

«При выезде из Мешковской, где кончается асфальт, увидел я на горизонте справа какое-то массивное сооружение. Раньше его не было. Спрашиваю у попутчицы, местной казачки, что это такое.

— А это элеватор.Мигулинский. Недавно построили.

«Так, — подумал я, — хорошая визитная карточка теперь у мигулинцев».

В конторе совхоза (новое двухэтажное здание), как и предполагал, Колосова я не застал.

— По отделениям с утра ездит. Пора-то горячая, — пояснила женщина-секретарь.

— А связаться по рации нельзя?

— Машина новая у него, рацию еще не поставил.

Кроме секретаря в конторе не было никого. Я решил пройтись по Мигулинской, глянуть на нее глазом человека, не бывшего,,, здесь почти десять лет.

Через дорогу наискосок — кафе. Такое же, какое можно встретить в любом городе. Чуть левее — стройка. Возводится какое-то внушительных размеров здание. Молодые каменщики кладут уже второй этаж. Подошел, спрашиваю одного из рабочих, что строится.

— Гостиница. Внизу — магазины, вверху номера. Полный сервис!

Каменщики в зеленых куртках. На спинах — надписи. Например: «Не уверен — не обгоняй!» Догадываюсь, что строители и не местные и не шабашники. И точно, у одного начертано: «НПИ».

— Из Новочеркасска?

— Угадали. Стройотряд политехнического инсти-тута...

Иду дальше...

Часа полтора бродил я по станице. Не скажу, что изменилась она, как принято порой говорить, неузнаваемо. И все же в ее облике ощутимы новые черты. В центре станицы — асфальт. Рядом со школой двухэтажный интернат для ребят из окрестных хуторов. На западной окраине целый «выводок» новеньких одноэтажных типовых кирпичных зданий. Это сразу бросается в глаза. Я вспомнил сетования Колосова на то, как трудно доставлять кирпич, и без околичностей спрашиваю у одного старика, стоявшего у калитки, где кирпич брали. Старик провел рукой по усам, хмыкнул:

— А че его-то брать? Свой есть. Мигулинский.

Так я узнал, что в совхозе не первый год действует свой кирпичный завод. На полтора миллиона кирпича в год. А рядом почти достроен другой — более мощный, модернизированный, на десять миллионов. Размах — ничего не скажешь. И стоит ли удивляться, что в станице столько новостроек. Вспомнились слова Ивана Алексеевича: «Это хорошо, что мы много строим...» Верен себе Колосов. Вот уж о ком можно без натяжки сказать — его слово тоже дело.

… Посреди парка, который привлекателен тем, что нет в нем подстриженных под ранжир кустиков, разных табличек и афиш-транспарантов — лишь вольно растущие деревья, кусты сирени, невытоптанная трава, — здание из белого кирпича с окнами-витринами. Подхожу ближе. Да это же Дворец культуры! Тот самый, о котором в первый мой приезд Колосов только начинал хлопотать. И в самом деле, проект современный, без потуг на псевдоклассику — целесообразность и изящество. У входа объявления — о новом фильме, о том, что производится запись в студии — музыкальную и балетную… Рядом с дворцом другое, такого же типа, здание. Спортзал. Здесь же детская спортивная школа. Вот тебе и глубинка!

Вернулся в контору. Директора по-прежнему не было. Но появился председатель рабочкома Даниил Иосифович Дегтярев. Невысокого роста, примерно погодок Колосова. Приветливый, немногословный. Он-то и рассказал мне подробности о кирпичном заводе, о том, что совхоз уже нынче снабжает кирпичом район, а вот войдет в строй новый завод — пойдет мигулинский кирпич и в соседние районы. Окупятся затраты на строительство, да и прибыль будет немалая.

— Но не только из-за прибыли затеял Колосов всю эту кирпичную индустрию? — спросил я Дегтярева.

Спросил, потому что не замечал прежде в Иване Алексеевиче коммерсантских наклонностей.

Дегтярев хитровато усмехнулся:

— Наверное, не только. Хотя почему бы совхозу и не получать законную прибыль? Но об этом лучше поговорить вам с Иваном Алексеевичем. Кстати, вон он катит, — кивнул Дегтярев в сторону окна.

И точно — к конторе подкатил УАЗ. Открылась дверца машины, и я увидел Колосова.

Просто удивительно. Столько лет прошло, а он почти не изменился. Только чуток пополнел да залысины поднялись выше. А в остальном все тот же — добродушный, улыбчивый. Может быть, еще взгляд стал немного строже.

Как и в первую встречу, разговор о делах решили отложить «на потом», но не прошло и пяти минут, заговорили именно о делах.

— Вот вы спрашиваете, зачем нам нужно столько кирпича? Сейчас поймете. Идемте в машину. Прокатимся, тут недалеко.

Машина несколько минут поднималась вверх и остановилась на совершенно ровном плато. Внизу приютилась станица, огибаемая ериком, за спиной в отдалении возвышался элеватор, слева темнел лес — там был и Дон. Обзор, как на смотровой площадке.

— Вот здесь, — Колосов широко развел руками, — мы и начнем скоро строить новую Мигулинскую, молодежную. Представьте — ровные широкие улицы. Асфальт. Современные двухэтажные дома с удобствами. Во дворах вместо курятников и катухов — спортивные площадки, площадки для детей. А ордера на вселение сюда получат только молодожены… А?

— Красиво, — сказал я. — Неужто, столько молодых желают оставаться в станице? Или ваша Мигулинка исключение?

— Не исключение, конечно. Но, вы знаете, волна миграции из села, на мой взгляд, спадает. Вот в этом году мы приняли на работу «со стороны» двадцать семь парней-механизаторов. Да своих после окончания десятилетки остается шестнадцать человек. Это ли не прилив молодежи?

— Чем вы это объясняете?

— Условия меняются. И с каждым годом резче. И бытовые, и, главное — социальные. Учиться хочешь? Пожалуйста. И заочно, и очно — совхоз поможет. Было б желание да способности. И работа найдется по знаниям, по умению. А уж для научных исследований — зеленая улица. Твори, выдумывай, пробуй. И Василий Горшенин, и Михаил Алистратов, наши бывшие главные специалисты, именно на мигулинском материале защитили кандидатские диссертации. Сейчас тоже есть такие, что не довольствуются чисто практической работой, анализируют, обобщают, моделируют будущее совхоза. Но, ясное дело, научная работа — удел не многих. А думать, в основном, надо о многих. Вот и думаем. Этот жилой комплекс пока еще в проекте, хотя не сегодня-завтра начнем. А вот что уже почти закончили — городок для механизаторов на западной окраине. Там же будут и теплицы. Чтоб круглый год у рабочих на столе были свежие овощи. Разве в условиях города это возможно?

— Пока нет. Но в условиях города рабочий — действительно рабочий. Он занят на современном промышленном производстве, трудовой день его четко обозначен и не зависит ни от дождика, ни от суховея.

— Ну с погодой, видимо, еще долго придется счи-таться. Тут уж ничего не поделаешь. А что касается характера производства, то кое-что в наших силах изменить. Вы видели совхозные механические мастерские?

— Видел.

— И как?

— Да никак. Обычные мастерские, как в других хозяйствах.

— Верно. Кустарщина, одним словом. А теперь поедем.

И снова мы едем. На этот раз в противоположный конец станицы. У строительства огромного корпуса с широкими проемами окон, с растущим вторым этажом, директор притормозил, вышел и несколько минут молча, с затаенной улыбкой глядел на стройку. Потом повернулся ко мне.

— Вот это будут мастерские! Четыре линии — для комбайнов, для тракторов, для автомашин, для прочей техники. Не мастерские, а ремонтный завод. Таких в районе еще нет. Да и не только в районе. Но, разумеется, дело не в престиже, не в честолюбии — мы, мол, единственные. Дело в том, что без такого индустриального подхода просто невозможно вести сегодня хозяйство. Ну, год-два потянуть еще можно, а потом? Придется перестраиваться. А раз придется — чего ждать? Лучше уж упредить. Вот и упреждаем. Хоть и нелегко дается это.

— Затраты большие?

— Затраты — бог с ними. Мы не нищие. Пробивать надо, вот в чем загвоздка. Постоянно пробивать сквозь инструкции, параграфы и прочее. Ведь многие документы писались десятки лет назад. Устарели давным-давно. А силу не потеряли. Вот и приходится, пробивать то, что и младенцу ясно. Что самой жизнью диктуется.

«Самой жизнью диктуется». Что верно, то верно. Только жизнь-то диктует всем, а слышат ее далеко не все. Либо слух подводит, либо кому-то выгоднее прикинуться тугим на ухо: так спокойнее и надежнее. Однако такое спокойствие иллюзорно, особенно в нашем, динамично развивающемся обществе. Всегда находятся люди, у которых слух к голосу жизни не расходится с волей к действию. Они-то и пробивают бреши в укоренившихся стандартах общественного сознания. Конечно, быть первыми нелегко. Это потом их почин подхватывают, их инициативу одобряют, а вначале и шишки приходится получать.

Колосов еще раз оглядел прямо-таки с нежностью будущий ремонтный завод, весело — даже шляпу сдвинул на затылок — сказал:

— А вы говорите — кирпич. Вот он кирпич-то. И кланяться никому не надо. Вы не представляете, как трудно было раньше. Коль на машине привозим — половина боя. Пробовали баржой доставлять. Все равно при погрузке-выгрузке бьется, как проклятый. А за каждую штучку платить надо. Не очень-то размахнешься со стройкой. Зато теперь...

Колосов махнул рукой и рассмеялся:

— Теперь хоть всю станицу перестраивай. И перестроим. Дайте срок. Эх, пожить бы еще годков десять! Представляете — каменные дома, никаких там плетней, кривых улочек, колдобин на дороге. Асфальт, водопровод, газ. В общем, агрогородок Мигулинск. А рядом — в трех-четырех километрах — заповедная природа. А?

Потом мы побывали еще на нескольких строительных площадках.Одна из них — предмет особой заботы директора. Это будущий детский комбинат.

— Сейчас у нас в станице три детских сада. Они в старых, плохо оборудованных тесных помещениях. А отсюда — и уход за детьми не тот, что нужен, и воспитательный процесс страдает. Теперь все это в корне изменится. Раз уж взялись бороться с кустарщиной, то не в последнюю очередь начинать надо с воспитания детворы. Да и женщины наши вздохнут посвободнее. А сейчас… — Колосов таинственно улыбнулся, — сейчас посмотрим еще на одну штуковину и закруглим нашу экскурсию.

Выехали за станицу. Что же это хочет мне показать Иван Алексеевич? Да еще так таинственно.

«Штуковина» показалась сразу. Со дна огромного оврага — склоны его из белого известняка — поднималось до самой верхней кромки странное цилиндрическое сооружение. Нечто вроде большущего котла, поставленного «на попа». Снизу к котлу и затем от него по уклону русла оврага — рельсы, на них несколько вагонеток. К вершине котла прямо с «берега» оврага — широкий помост. Венчает котел высокая металлическая труба.

— Что это? — спрашиваю.

— А как вы думаете?

— Понятия не имею. Никогда такой штуковины не видел.

Колосов удовлетворенно хмыкает.

— И не увидите. Уникальная штуковина. Тут и дедовская, давней давности, инженерная мысль, и расчеты современных конструкторов, и труд таганрогских котлостроителей, наших шефов. А в целом это — завод по производству негашеной извести.

— Еще завод?

— Еще! Меня уже в шутку фабрикантом называют. Не обижаюсь.

— А почему именно известь? Я знаю — в некоторых хозяйствах цементные заводы работают. А у вас...

— А у нас вот известь. Думали и мы строить це-ментный, а потом решили иначе. Прокладывали мы дорогу и наткнулись на заваленные землей, мусором какие-то ямы. Изнутри выложенные кирпичом, да не простым — огнеупорным. Стал я интересоваться, у стариков, казаков спрашивать. А они и говорят, что ямы эти для обжига извести. Деды, мол, наши на известковом растворе строили. А как строили — живое тому свидетельство: дом на площади, рядом с Дворцом культуры. Мы его уже два года ломаем, снести надо по плану реконструкции станицы. Вот и сносим, черти б его побрали. Взрывать нельзя: рядом Дворец культуры, а так ломать, что гранит долбить. Так вот он — на известковом растворе. А цемент? Цемент цементу — рознь. Тот, что делают у соседей на их заводах, — низкой марки. Потому что сырье местное — не качественное. В наших условиях лучше делать известь.

— Но ведь вы и через десять лет так мечтать будете. Мечтали же о новом Дворце культуры, о телепередачах, а теперь все это уже как бы мелочь, пройденный этап. Ненасытный вы мечтатель.

— Это точно.

4

— Любил он, любил наедине с самим собой подумать и помечтать, — продолжал рассказывать Иван Николаевич Журавлев с неизменной теплотой в голосе. — Иногда приезжал на берег Дона, просто чтобы дать ноге передохнуть. А заодно уже и мечтал… Однажды я приехал из института в совхоз за какой-то справкой. Оформил, а подписать некому — нет директора в кабинете. День уже клонился к вечеру. Хорошо, секретарша подсказала, что видела, как директорский «бобик» в сторону Дона поехал. Даже «по секрету» указала его любимое место на реке. Это неподалеку от пристани элеватора, немного выше против течения. Там я и увидел сначала машину, а затем и директора. Иван Алексеевич тоже еще издали узнал меня, по-свойски позвал рукой. Он сидел у самой воды на коряге, подстелив газету и отстегнув протез… Видно, находился с утра, натрудил культю, а может и натер до крови. Так мотаться по отделениям, по полям и фермам, по всему обширному хозяйству, у здорового ноги заноют. Долго мы с ним тогда сидели на берегу, почти дотемна. У него такое настроение было, выражение лица такое… Сумрачное, или беззащитное, или я даже не знаю, как сказать. Я его таким никогда раньше не видел. Он мне тогда всю жизнь свою рассказал. А начал директор наш разговор со странной фразы, которая мне запомнилась: «Самое трудное, Ваня, это иметь дело с самим собой». Я сидел рядом и молча слушал, глядя на протекающую воду, на свое и его отражение в воде… А он все говорил, вспоминал, рассуждал, рассказывал, а в конце вдруг запел… И вот странное дело, теперь, когда вспоминаю Ивана Алексеевича, перед глазами первоначально встает не лицо его, а силуэт, отражение в донской воде.

— В текущем зеркале Дона… — тихо произнес я как бы про себя.

— Как вы сказали?

— В текущем зеркале Дона.

— Вот! Все верно, в текущем зеркале… — разом оживился Иван Николаевич. — В текущем зеркале Дона… — еще раз повторил он уже медлительно. — При одной мысли, что в это зеркало веками гляделись все без исключения жители Дона, мурашки бегут по спине.

— Он больше советские песни любил или казачьи?

— Колосов считал, что нашим хуторянам и станичникам лучше ложатся на душу песни распевные, — с удовольствием подхватил тему Иван Николаевич. — Эта, так называемая «верховая» манера исполнения, остается у нас до сих пор. Своеобычная такая вокальная манера, словом, верхнедонская разновидность донской казачьей песни. Я работал и на Верхнем, и на Нижнем Дону. Могу сказать, что верхнедонское исполнение песен гораздо трогательнее, мягче и лиричнее, а нижнедонское — тоже за душу берет, но жестче, резче. У нас на хуторе любили протяжные или, как их еще называли, «тяговые» песни. Они всегда пелись без аккомпанемента, даже если гармонь, балалайка или гитара были под рукой. Как затянут, бывало, а капелла, как подхватят все до одного… Так задушевно и жалобно заголосят — слезы наворачиваются. Мой дедушка, да и отец тоже, за праздничным столом, у костра на рыбалке, на сенокосе, или в ночном, они нередко запевали одну такую тяговую старинную песню. Помню только один куплет, не знаю даже, первый он или последний: «Вдоль долины белой течет река жизни, течет и нас зовет с собой. Плывите, казаки, на службу Отчизне, верой и правдой служите России родной». И как же я был удивлен, поражен просто, когда Иван Алексеевич вдруг тихо запел эту самую песню, тогда, на берегу Дона… Он пел для себя. Потом еще повторил, но уже без слов. И вдруг оборвал мотив, широко улыбнулся, ободряюще потрепал меня по плечу: «Не журись, тезка! Будем живы, не помрем!»

Народные песни Дона — от полунапевных былинных до напевных крестьянских и распевных казачьих: под пляс, под карагод, свадебные, походные, служивские, плачи… Если вдуматься, они напрямую связывают сердца людей ныне живущих с сердцами, которые давно перестали биться, но которые так же беззаветно любили свой Дон, свою степь, свою жизнь, и всем естеством своим отторгали саму мысль о смерти...

Иван Алексеевич Колосов был человеком своеобычным, видел и слышал жизнь по-своему, ему было знакомо и глубокое очарование жизнью, и чувство значительности человеческого существования на земле. Возможно, сам не сознавая этого, он внимал и эпическим, и этническим, и житейским, и героическим, и патриотическим смыслам донских народных песен, в которых пелось о любви счастливой и трагической, тужилось о разлуках и рыдалось, причиталось о смертях, воспевалась любовь к батюшке Дону и матушке Донской степи. Всем сердцем любил он Донскую степь, как сам говорил, — «в глубину и в ширину»… И взбодрялось, и радовалось утомленное сердце Ивана Колосова от душевных донских песен с их распевным полнозвучием...

Еще одной радостной возможностью услышать всепроникающие донские песни я обязан Ивану Николаевичу, который летом 2021 года пригласил меня в станицу Мигулинскую на встречу братства «портовиков»… Вот как это событие описывалось в районной газете «Искра», станица Казанская Верхнедонского района:

«Встреча «портовиков» (так себя называли жители уже не существующих хуторов Чиганаки и Воробьевки) на Лысенковом перекате Дона, становится традицией. В этом году всем собравшимся были предложены для обсуждения и принятия устав, флаг и герб общества «Портовик». Гимном единогласно утвердили гимн Ростовской области. Под крики «любо!» выбрали атаманом братства «портовиков» Ивана Николаевича Журавлева — жителя хутора Воробьевка, ныне председателя совета директоров ООО «Родина» Неклиновского района, кандидата сельскохозяйственных наук. Походным атаманом избрали Петра Стефановича Ландина, кошевым атаманом — Алексея Васильевича Беляева.

Глава администрации Мигулинского сельского поселения Елена Дмитриевна Скилкова вручила организатору и вдохновителю этих встреч новоиспеченному атаману Ивану Журавлеву почетную грамоту за преданность родному краю и фотографии окрестностей исчезнувших хуторов. В унисон моменту прозвучали стихи Людмилы Петровны Орловой:

Часто снится уголок родной,

Где росой блестит травинка малая.

Милый мой, любимый край донской

И заря над Доном нашим алая!

Дорогие вы мои «портовики»

И девчата хора «Степь ковыльная»,

Собрались мы у родной реки

И споём все песни, сердцу милые!

Оргкомитет наградил многих «портовиков» грамотами, дипломами и денежными премиями: старейшин станицы, клевого рыбака, лучшего шашлычника, дедушек-бабушек за внуков — продолжателей казачьего рода, а также ветерана боевых действий в Чечне Зинаиду Александровну Мрыхину. Она в этот день «обмыла» медаль «За боевые заслуги», и все собравшиеся дружно поздравили ее с праздником — Днем ветеранов боевых действий.

Пришел в гости к «портовикам» и сам Дон Иванович (Евгений Исаков) весь в бело-голубом, в золотой короне, с трезубцем и водорослями на ногах. Вместе с хором он поведал о Доне, его притоках, о зарубежных тезках реки, о 84 видах рыб в его водах, и почему его называют «тихим».

Минутой молчания почтили участники встречи всех земляков, которых нет нынче рядом. И выпили чарку, не чокаясь.

На встречу приехали гости из Украины, Новочеркасска, Ростова, Москвы, Крыма, ближних и дальних хуторов и станиц, и каждый получил на память шишку с чиганакской сосны (в прошлом году была «медаль» из чиганакской березы).

Кульминацией праздника стал прием в братство «портовиков» новых кандидатов: Людмилы Дехтяревой, Людмилы Ситниковой, Федора Мукасеева. Присягая на верность братству «портовиков», кандидаты произнесли клятву, получили сертификаты и наставление от атамана:

— Люби Россию, ибо она — твоя мать. Люби Дон, ибо он — твоя колыбель. Люби все, что с ранних лет ты впитал в кровь и плоть в вольных степях Верхнедонья. Я, атаман Иван Журавлев, наделяю вас полноправием.

Вновь принятые в братство «портовики» поблагодарили за оказанную честь.

На протяжении всей встречи не стихали песни в исполнении Мигулинского казачьего хора «Степь ковыльная»:

Дон ты вольный, Дон раздольный,

Дон крутые берега.

Дон ты вольнай, Дон, да раздольнай,

Ой, да Дон крутые берега.

Слов нет, чтобы выразить нахлынувшие на меня чувства, когда участники хора вкладывали душу в каждую строчку, в каждое слово своих казачьих песен… Ветер и птицы умолкали в пойменном лесу, сам батюшка Дон тихонько прильнул к берегу и заслушался, а старейший казак, приложив к уху ладонь, внимал старинным песням не дыша… И не в искусственных декорациях, а в лоне родной природы звучали донские песни, звучали по-особому распевно, широко и вольно, то горестно, то умилительно неслось над Доном диалектно окрашенное всепроникающее пение станичного хора, которое, я думаю, было слышно и на другом берегу живописной реки. Именно диалектная «окраска» звучания является одним из самых выразительных средств, которые передают самобытность и создают проникновенность донских казачьих песен. Поющая живопись, пляшущая живопись — живая живопись, вот что такое донская казачья песня. Под такие песни правильно думается, формируется истинное мироощущение, а значит и мировоззрение человека.

Донская песня — это неудержимое желание подпевать, а донской танец — это неудержимое вожделение пританцовывать. Мой Иван Николаевич слушал с упоением, в каком-то месте тихо подпевал, в каком-то — легонько подтанцовывал ногами под столом — участвовал всей душой и всем естеством своим. Так чувствовать, так отзываться душой, так слушать сердцем мог только коренной казак Верходонья, принадлежащий к одной с участниками хора песенной традиции, впитанной с детства. Я все больше убеждался в том, как много значит в казачьих «молодецких» песнях неповторимость народных интонаций, пластика образов, игра с подскоками и подтанцовками, ритмические рисунки и залихватский свист. В пылу песенного азарта Иван Николаевич объяснял мне: «Фольклорное пение казаков Верхнего Дона — это ярчайший культурный артефакт! Согласны? Это донская реликвия, которую надо свято хранить и передавать из поколения в поколение!»

Я же был так впечатлен пением, что на следующий день попросил Ивана Николаевича продиктовать мне имена всех участников хора «Степь ковыльная», чтобы их узнало как можно больше людей, чтобы их песни слушали и помнили:

Лариса Кривошлыкова

Наталья Бухарева

Елена Гурова

Анна Дёмина

Ольга Плешакова

Надежда Куприна

Татьяна Чернышова

Надежда Калмыкова

Вера Савченко

Татьяна Савченко

Евгений Исаков

Роман Батальщиков

Светлана Кузнецова...

В станице Мигулинской, на берегу Дона, где Лысенков перекат, я впервые подумал об Иване Журавлеве как о «паромщике» на Реке Времени… Если вдуматься, он своими делами, мыслями и поступками реально переправляет из прошлого в настоящее все лучшее, ценное и важное, нередко жизненно важное и даже священное, что оставили нам наши родители и деды, и что мы так безрассудно бросили, не взяли с собой в дальнейшую жизнь при развале СССР, то ли в спешке, то ли в панике, то ли в растерянности, то ли в дурмане, то ли просто по недомыслию...

— Иван Алексеевич любил не только донские песни, но и советские, — рассказывал дальше Иван Николаевич.— Помню, песню «Молодой агроном» он очень любил.

— «Выходил на поля молодой агроном»? — уточнил я, и не дожидаясь его ответа, напел: «Выходил на поля молодой агроном, говорил, что земля вся в наряде цветном. Хороша земля — мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой...»

— Все верно, — широко улыбаясь, кивал в такт Иван Николаевич. — Только там, где «мой край дорогой», Колосов пел «мой край Донской». А особенно любил он петь последний куплет, нередко напевал его даже в машине: «Молодой агроном не уходит с полей: он приходит сюда, как к невесте своей. Хороша земля — мой край Донской, люблю тебя всей русской душой!»

5

В 1958 году исполнилась заветная мечта Ивана Колосова, он поступил на заочное отделение Азово-Черноморского сельхозинститута по специальности «ученый агроном». Иван Николаевич Журавлев, который окончил тот же вуз, рассказывает:

— Колосов окончил институт в 1964 году. А я поступил в шестьдесят шестом, когда вуз назывался уже Донским сельскохозяйственным институтом. Получается, всего два года после Ивана Алексеевича. Удивительно, всегда было ощущение, что мы с ним оканчивали институт в разные эпохи, а оказывается, это совсем рядом. Иван Алексеевич — мой первый учитель и наставник, понимаете? Мне повезло. Он относился к наставничеству очень серьезно, был врожденным педагогом. Иван Алексеевич, Иван Алексеевич... — мой рассказчик расчувствовался так трогательно и душевно, словно, пятьдесят пять лет спустя, столкнулся с ним на главной аллее студгородка. — Все пять лет учебы в ДонСХИ, а нас от Мигулинского совхоза тогда училось там три или четыре человека, мы находились под его крылом. Регулярно приезжая домой на выходные или каникулы, обязательно заходили к директору совхоза. Входили в кабинет с зачеткой. Это было его требование. Учился я на отлично, поэтому получал повышенную стипендию. Главный бухгалтер совхоза ворчал, дескать, хватило бы и обычной совхозной стипендии, которая и так была выше, чем государственная. Благодаря Ивану Алексеевичу, мне и другим ребятам платили исправно, только учись. И вот пятый курс — преддипломная практика. Колосов направляет меня зоотехником на пятое отделение совхоза. Коноваловским оно еще называлось по названию хутора. Шесть тысяч гектаров пашни, крупный рогатый скот, откорм свиней, птицы… В четыре утра подъем, резиновые сапоги, утренняя дойка, контроль качества молока и отправка его на молокозавод… Потом сразу на телятник, птичник… — по всем объектам. И так изо дня в день, выходной выпадал редко. Каждую неделю селекторное совещание, раз в месяц на центральной усадьбе совхоза подведение итогов животноводства, как сейчас помню, форма отчета «24 К». Практика для меня была большой школой, а не для проформы. Колосов постоянно требовал все планировать, анализировать, систематизировать и контролировать. Очень конкретно и строго спрашивал с каждого специалиста: «Вот ты мне обещал то-то и то-то, ты обещал такой-то удой, такой-то привес? Где результат? Он учил нас, можно сказать, возился с нами, но и требовал жестко. Если где-то начинался падеж скота или птицы, это была разборка еще та… С материальным возмещением — минус одна треть зарплаты несмотря на то, что ты практикант. Как это было давно… — замедляет речь Иван Николаевич, выговаривая последнее слово немножечко нараспев. Помолчав минуту-другую, вспоминает дальше:

— Короче говоря, в 1971 году окончил я институт, по распределению направили меня в совхоз «Мигулинский».

—А свадьба? — спросил я, зная, что поженились они с Александрой сразу после окончания института.

— Да, свадьба… У нас была комсомольско-молодежная свадьба, которую мы сыграли в институтском кафе «Юность».

— В «стекляшке»?

— Да, нам с Александрой хотелось, чтобы вместилось как можно больше наших студенческих друзей. А расписывались мы в Красюковском сельсовете, в состав которого входила тогда Персиановка. Свадьба получилась очень веселой, светлой, счастливой… Помните, Магомаев пел:

А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала;

И крылья эту свадьбу вдаль несли.

Широкой этой свадьбе было места мало;

И неба было мало, и земли!

— Кстати, эта песня ровесница нашей свадьбы, она родилась в том же 1971 году. Все как в песне у нас было. А на второй день мы на перекладных добирались на хутор Дубовой. Сначала на электричке до Шахт ехали, потом на автобусе немного, а в конце за нами прислали трактор с большими санями. Человек десять нас ехало с Персиановки. Путешествие было в радость. Ну а в Дубовом опять играли свадьбу. Такова была воля родителей Санечки. И снова все повторилось, как в песне. Счастливое было время. Окончили институт, сыграли свадьбу, получили направление на работу… Впрочем, последнее не так просто. К тому времени в Ростовском областном управлении сельского хозяйства образовали отдельный трест мясных совхозов, в который вошли тридцать специализированных хозяйств области, в том числе и совхоз «Мигулинский». Директором треста назначили Мацкевича Владимира Ольгердовича, с которым я уже был знаком по институту. Интереснейший человек с множеством достоинств, фронтовик, сильный руководитель, личность волевая, профессионал до мозга костей. До того, как возглавить трест, он прошел все ступени производственного роста, долгое время трудился председателем крупнейшего на Дону колхоза имени Кирова. Под руководством Мацкевича, это хозяйство рекордно увеличило производство зерна, семян подсолнечника, всех видов животноводческой продукции. Нам в институте на занятиях ставили в пример, что за первые пять лет его руководства колхозом имени Кирова, ровно в пять раз выросли денежные доходы хозяйства. В 1961 году он издал свою первую книгу: «Денежная оплата труда в колхозе имени Кирова». А в 1976 году вышла его вторая книга: «Межхозяйственное кооперирование в животноводстве Дона». В дальнейшем моя профессиональная жизнь складывалась так, что Владимир Ольгердович, как и Колосов, как и Коваленко, стал моим учителем и соратником. Кстати, Мацкевич высоко ценил Колосова, не раз на областных активах, собраниях и пленумах приводил его в пример как опытного организатора сельхозпроизводства, новатора и передовика. И Колосов высоко ценил Мацкевича за деловые и человеческие качества.

Здесь необходимо пояснить, что создание сельскохозяйственных трестов в середине шестидесятых годов — это был рыночный крупномасштабный эксперимент внутри плановой экономики СССР.

Надо понимать, что трест, это почти синдикат, одна из форм монополии, при которой совхозы и все входившие в его структуру сельхозпредприятия управлялись с единого центра. Немало копий было сломано вокруг этого вопроса, но время показало правильность такого управленческого решения, что, увы, не помешало ликвидировать тресты уже к середине семидесятых годов исключительно по идеологическим мотивам. Тем не менее, целое десятилетие тресты относительно эффективно управляли сельским хозяйством, минуя многие бюрократические препоны. Они быстро зарабатывали и накапливали средства, благодаря которым успешно реализовывали остро необходимые производственные проекты. Внедряли новации, передовые на то время технологии, строили много ведомственных дорог и жилья, линий электропередач, проводного вещания и телефонной связи, развивали в селах и станицах соцкультбыт. Сохранилось интервью Ивана Колосова областной газете, где он затронул эту тему: «Совхоз «Мигулинский» перешел в подчинение Ростовского треста мясных совхозов, которым руководил Мацкевич Владимир Ольгердович. Под его руководством решались многие вопросы мясного производства Ростовской области. Вопросы были не только производственными, заметна была финансовая помощь на строительство объектов культуры и быта: клубы, дома культуры, кафе, библиотеки, детские сады, школы, жилые дома, столовые для рабочих и другое. Много внимания уделялось строительству в сфере производства, это производственные кормоцеха и их механизация, обеспечение откормплощадок водой с электроподогревом, измельчение кормов, создание грануляторных цехов, приготовление концентрированных кормов в виде гранул. Приобретался скот мясного направления, внедрялся подсосный метод содержания телят, осваивали метод беспривязного содержания скота, строили бетонные силосные траншеи, механизировали раздачу кормов на закрытых и открытых площадках. Все это дало большой толчок к прогрессу».

— Да, все так. Или почти так, — охотно соглашается Иван Николаевич. — Основное преимущество трестов состояло в том, что в основу их экономической и финансовой деятельности изначально закладывалась система хозяйственного расчета. А что такое хозрасчет на практике? Это метод ведения хозяйства и управления, сущность которого состоит в том, что каждое предприятие в денежной форме соизмеряет затраты на производство и результаты своей хозяйственной деятельности, покрывает свои расходы денежными доходами от реализации продукции и обеспечивает рентабельность производства. Поэтому рентабельность и самоокупаемость составляют важнейшие особенности этого метода. Кроме того, хозрасчет позволял тресту самостоятельно выходить на внешние рынки и делать там закупки на свое усмотрение. Когда я работал на преддипломной практике в совхозе «Мигулинский», Ростовский трест мясных совхозов активно закупал и поставлял в хозяйства для селекции и разведения высокопродуктивные мясные породы животных: коров, быков, свиней из Англии, Америки, Канады. Широко внедрялись в производство породы свиней, такие как северокавказская, донская и ростовская мясных типов, выведенные в нашем Донском сельхозинституте под руководством академика Ладана. Кстати, на ладановской кафедре разведения, селекции и генетики сельскохозяйственных животных мы впервые и встретились с Владимиром Ольгердовичем. В ту пору он начал работать над кандидатской диссертацией под научным руководством Пантелеймона Ефимовича Ладана. Постоянно консультировался он и у профессора Белкиной Нины Николаевны, и у доцента Бурцева Михаила Филипповича. Насколько я помню, темой его кандидатской диссертации было разведение и селекция сельскохозяйственных животных. Он предметно исследовал эффективность скрещивания в скотоводстве и отзывчивость помесей на разный уровень протеинового питания. Мацкевич защитил кандидатскую диссертацию в 1972 году.

Возвращаясь к основной теме повествования, надо пояснить, что сельскохозяйственные тресты в шестидесятые годы стали реальными точками роста в развитии сельского хозяйства. Мне попала на глаза книга воспоминаний Александра Николаевича Кучмиева, работавшего в ту пору начальником отдела сельского хозяйства Ростовского обкома партии:

«О значимости вопроса можно судить хотя бы по тому, что в сельском хозяйстве восточных районов Дона отчетливо обозначилась отрасль мясного скотоводства. На базе совхозов в Зимовниковском районе было создано племенное стадо мясной калмыцкой породы, в область были завезены и другие породы мясного скота. В частности, хорошее племенное ядро было создано по инициативе Вешенского райкома партии и райисполкома и сформировано в одном из совхозов Вешенского района. В области были организованы тресты мясных совхозов, которыми руководили в то время опытные специалисты и энтузиасты этого дела В. О. Мацкевич, В. Ф. Бова».

В который уже раз в ходе написания книги мне встретилось это имя — Бова. В шутку спросил у Ивана Николаевича, не потомок ли это былинного русского богатыря Бовы Королевича?

— В чем-то похоже, да… — расплылся в улыбке Иван Николаевич. — Статный, высокий, красивый цыган! Кстати, он тоже ученик Колосова. Работал в совхозе «Мигулинский» ветврачом, заместителем директора. Светлой памяти Иван Филиппович Бова, как и все колосовцы, — был необыкновенно энергичным, я бы даже сказал, неугомонным и вездесущим директором. Необычайно целеустремленный человек, который личным примером вдохновлял и нацеливал коллектив на достижение поставленных задач. И мечтал он тоже по-колосовски — с заглядом.

— Он тоже окончил Донской сельхозинститут? — поинтересовался я, почти не сомневаясь, что угадал.

— Да, ветфак. Он ведь родился, если мне не изменяет память, в Каменоломнях, совсем рядом с Персиановкой. Там история такая… В 1965 году в стране проводилось разукрупнение колхозов и совхозов, с целью повышения управляемости и эффективности. Отторгли у совхозов «Мешковский» и «Мигулинский» по два отделения и на этой базе образовали новый совхоз «Верхняковский». Директором выдвинули И. Ф. Бова. Он вполне справился, создал крепкое хозяйство. Часто советовался с Колосовым. Последним его детищем стал агропромышленный комплекс «Аксай». Может, слышали?

— Когда-то это хозяйство было на слуху.

— Рассказывали, что при создании этого большого предприятия он и подорвал здоровье. Мы были хорошо знакомы.

6

— А как вы сами думаете, почему Мацкевич выбрал вас? — прямо спросил я однажды у Ивана Николаевича, на что он сначала только пожал плечами.

— Почему Мацкевич меня приметил?.. — повторил он вопрос с той рассудительной и несколько смущенной интонацией, с которой люди обычно впервые задумываются над какими-то важными для них вопросами или обстоятельствами. — Владимир Андреевич Коваленко рассказывал, что директор треста обратил на меня внимание в ходе наших с ним бесед: смелыми рассуждениями, дерзкими научными планами, деловой хваткой… Я так понимаю, всем тем, что было присуще ему самому. Коваленко говорил, что он увидел во мне себя в молодости. Трудно сказать определенно. Один раз мы с ним встретились на кафедре, второй раз, третий, четвертый… Вдруг он мне и говорит, причем, как что-то само собой разумеющееся и давно решенное: «Иван, не вздумай никуда распределяться или идти на комсомольскую работу. Я тебя в трест забираю». А когда настало время распределения выпускников, свою роль сыграл разговор ректора Пантелеймона Ефимовича Ладана с деканом зоофака Владимиром Коваленко. Ректор сказал: «Владимир Андреевич, ты нам Журавлева в аспирантуру отдай. Молодой человек заявил о себе достаточно серьезно и перспективно». Разговор этот состоялся прямо за столом президиума на торжественном заседании по случаю вручения дипломов нашему курсу. Как сейчас помню, в пятой аудитории старого корпуса заседание проходило. Распределение уже к этому времени произошло. Коваленко ответил ректору: «Журавлев распределен в совхоз «Мигулинский», они его направляли на учебу, стипендию платили. Его там ждут, мне Колосов уже звонил». А Мацкевич, который тоже в президиуме сидел, этот разговор услышал, и говорит ректору: «Журавлева я забираю себе, Пантелеймон Ефимович! Если он вам нужен в институте, закончит аспирантуру заочно. Перед трестом, перед всем министерством мясомолочной промышленности партия поставила задачу, резкого увеличения производства мясомолочной продукции. Нам толковые кадры как воздух нужны! А Журавлеву нужна практика. Хорошая, настоящая практика». Самое интересное, что и до моего слуха донесся этот судьбоносный для меня разговор. Как секретарь комсомольской организации курса, я тоже сидел в этом президиуме, во втором ряду. Мацкевич вдруг поворачивается ко мне и полушепотом, но категорично так говорит: «Нечего тебе в Мигулинской делать! Знаю, что ты стипендиат совхоза. Но это уже мои проблемы. До меня дошли слухи, что тебя еще на комсомольскую работу сватают. Не соглашайся ни на каких условиях! Тебе сейчас практика нужна, опыт, закалка! Стань сначала специалистом настоящим, а тогда уже можно и на партийную, и на советскую, и на любую руководящую работу идти, если будет желание. Давай так, никаких вопросов, никаких аспирантур, никаких комсомолов, понял? Два дня тебе на отдых и я жду тебя в тресте». Сразу после собрания он позвонил Колосову: «Я у тебя забираю Журавлева. Деньги за обучение трест компенсирует». Иван Алексеевич возмутился, воспринял это как личную обиду. Вызвал меня срочно в Мигулинскую, причем, сказал, чтобы я вместе с женой приехал. Мы сразу и поехали, как Колосова было ослушаться. Входим с Саней к нему в кабинет, а там уже все заготовлено: приказы, распоряжения, ордера на приставном столе лежат. «Вот вам, ребята, квартира, вот вам, мои милые, подъемные на обустройство, вот вам работа, — едва не с порога говорит Колосов. — А вот тебе, Иван, телефон, — подает мне трубку. — Звони Мацкевичу, откажись от его предложения. Я бы и сам костьми лег, но он мой прямой начальник, мне с ним бодаться бессмысленно. Директор треста и директор совхоза — слишком разные весовые категории». Я сначала было подрастерялся даже, но вскоре справился со смущением, честно ответил, что не могу отказаться от предложения директора треста. Он найдет меня под землей. Даже по лицу было видно, как тяжело давалось Колосову решение, отпустить меня. Но, в конце концов, он превозмог себя. Позже, в телефонном разговоре, я попросил извинения у Ивана Алексеевича, на что он ответил: «Ну ладно, будет тебе… Извиняться будешь, когда добьешься хороших результатов на первом рабочем месте. Только давай так, связь не терять!» В дальнейшем мы постоянно созванивались по конкретным вопросам, по закупкам кормов, воспроизводства животных, оптимальной численности и сохранности стада, какие породы приобретать, где и какие комбикорма подешевле подкупить… И как бы он ни был занят, всегда находил для меня время. Я почувствовал, что между нами уже зародилась бескорыстная мужская дружба. Да, как-то незаметно, оставаясь для меня учителем, он стал мне еще и старшим другом. Я всегда очень дорожил этой дружбой.

Иван Николаевич с усилием медлительно провел рукой по щеке…

— Но возвращаясь к Мацкевичу… — громче обычного произнес он. — Через два дня после институтского распределения я стоял уже в его ростовском кабинете. Только поздоровались, он сходу: «У меня для тебя два варианта, либо главным зоотехником в Дубовский район, либо в Цимлянский, совхоз «Добровольский». Оба хозяйства достаточно крупные». В это время без стука в кабинет зашел начальник отдела кадров треста. Не знаю, совпало так, или его предварительно вызвал директор. Не успел он присесть к столу, Мацкевич представляет ему меня: «Вот, знакомься, молодой специалист Иван Журавлев. Мы с ним в институте на кафедре Ладана познакомились. Я наблюдал за ним достаточно долго. Академик Ладан хотел оставить его в аспирантуре. Хорошо отзывались о нем профессор Белкина и декан Коваленко. Положительно проявил себя на практике в совхозе «Мигулинский». Покоя там никому не давал, за привесы боролся. На время отпусков подменял бригадиров, управляющего отделением. К нему хорошо относились не только специалисты совхоза, но и работяги, особенно, молодые доярки...» Владимир Ольгердович был в хорошем расположении духа, поэтому отрекомендовал меня исключительно положительно и даже с юмором. На что кадровик сразу ответил: «Так тут и думать нечего, у нас же в совхозе «Добровольском» главный зоотехник ушел на повышение — директором птицефабрики. На его место и направим. Во-первых, там хозяйство компактное, что уже плюс для начинающего специалиста. Во-вторых, в «Добровольском» планы развития и перспективы такие, что скучно не будет. Не пожалеет. В пяти километрах от центральной усадьбы разворачивается строительная площадка «Атоммаша» — гиганта атомной промышленности страны. Всесоюзная стройка! В недалеком будущем большая часть сельхозугодий будет передаваться под строительство цехов и микрорайонов города. Там, где сейчас пастбища совхоза, будет стоять город и цеха «Атоммаша». Красный Яр станет пригородом Волгодонска. Перспектива для молодого специалиста завидная». Ну и в таком духе дальше. Мацкевич звонит директору совхоза «Добровольский»: «Завтра к тебе приедет молодой специалист Иван Журавлев. Мы рекомендуем его на должность главного зоотехника. Я такое письмо уже подписал. Удели внимание, обсудите вопросы, представь его в райкоме, решите вопрос с жильем. У него и жена молодой специалист, подберите ей работу».

В сумерках уже я приехал на автобусе в Волгодонск. Спрашиваю дорогу на Красный Яр, где находилась центральная усадьба совхоза. Какой-то мужик на автостанции мне сказал: «Иди прямо и не сворачивай нигде. Будешь весело шагать, за час дойдешь». Засучив штанины, в ботиночках по грязи, в слякоть я и пошел прямо в поле… Как назло, ни одной попутной машины. Темно стало совсем, промозглый ветер в лицо, и я, значит, шагаю в гордом одиночестве, подзадоривая себя пением: «И снег, и ветер, и звезд ночной полет… Меня мое сердце в тревожную даль зовет». Пришел в село, контору совхоза нашел быстро. Захожу в кабинет директора, а меня, оказывается, уже ждут: директор совхоза Диденко Константин Павлович, главный бухгалтер Гончаров Иван Степанович, главный ветврач Гаркунова Нина Александровна, главный инженер Гудзенко Владимир Григорьевич, секретарь парткома Скакунов Владимир Абрамович, главный экономист Жданова Татьяна Гавриловна… Кстати, сильный экономист. Она меня научила очень многому. Еще больше почерпнула у нее знаний и опыта жена. Моя Александра Андреевна позже работала экономистом под ее началом. Вторым экономистом работала Сутармина Тамара, управляющий третьего отделения Пустовой Владимир Тихонович, управляющий первого отделения Змиев, управляющий четвертого отделения Любимый, зоотехник первого отделения Бородавкин Николай Васильевич. А кто такой и что такое зоотехник отделения в то время? На нем держалась половина совхозного животноводства. Жена Николая Васильевича, Раиса Дмитриевна, работала бухгалтером. Звеньевой овцеводческого звена был Романец Николай Фролович. Это я так подробно вспоминаю тех руководителей и специалистов, у кого на первых порах учился профессии. Мацкевич мне своевременно подсказал: «Не стесняйся, спрашивай специалистов, что не понятно или совсем не знаешь. Теория теорией, а практика практикой». Ну, значит, захожу я в кабинет, протягиваю директору рекомендательное письмо за подписью Мацкевича. Он пробежал глазами, передал парторгу. Парторг тоже прочел. Затем, тут же в кабинете, главные специалисты по очереди ознакомили меня в общих чертах с хозяйством. Как выяснилось, компактное устройство совхоза, которое нахваливал начальник отдела кадров треста, это пять достаточно отдаленных друг от друга отделений, двадцать тысяч гектар пашни, двенадцать тысяч крупного рогатого скота, десять тысяч свиней, тринадцать тысяч овец, пять тысяч птицы… После беседы со специалистами, директор говорит мне вдруг: «Иван Николаевич, ты только не пугайся сразу. Неурожай у нас в этом году, недостаток кормов, можно сказать, впроголодь живем. Завтра будешь у второго секретаря на приеме, не отказывайся от назначения к нам и, главное, не подавай виду, что боишься трудностей, а то еще не утвердят главным зоотехником. Сам должен понимать, ты молодой специалист, опыта и авторитета пока никакого. Единственное, рекомендация директора треста. А у нас квартира у тебя будет в финском домике на две семьи. И все остальное постепенно наживется, наладится. И урожай будет, и мы, все здесь присутствующие, будем тебя поддерживать, всячески помогать». Я прислушался к совету директора, хотя и сам был настроен на работу серьезно, ни о каком отказе не думал даже.

Переночевал я в гостеприимном доме ветврача. Наутро секретарь парткома совхоза Владимир Абрамович Скакунов повез меня в Цимлянск, представлять второму секретарю райкома, который курировал сельское хозяйство. Секретарем оказалась женщина, Любовь Никитична Луцевич. Ветврач по образованию, выпускница нашего института. Подробно поговорила со мной, поспрашивала о семье, институте, планах на будущее. А в конце беседы вдруг спрашивает: «На тебя жалобы писали когда-нибудь?» Я отрицательно мотнул головой. — «Будь готов, теперь начнут писать и жалобы, и анонимки». Вот такое странное на первый взгляд напутствие она мне дала. От нее — сразу в кабинет первого секретаря райкома. Тогда первым в Цимлянске работал Малюгин Николай Вениаминович. У него вообще все прошло коротко, конкретно, по-деловому: «Если тебя рекомендует Мацкевич, я не возражаю». Лишних вопросов я тоже не задавал, спросил лишь за трудоустройство жены. У него же в кабинете сразу и определились, что она пойдет работать на должность заведующей опорным пунктом Дон-СХИ. В ту пору наш институт заключил договоры с двенадцатью хозяйствами Ростовской области, расположенными в разных природно-климатических зонах. По этому договору и организовали на одной из ферм совхоза «Добровольский» опорный пункт с целью внедрения новых пород свиней, выведенных академиком П. Е. Ладаном. А также с целью внедрения новых технологий производства говядины, разработанных учеными нашего института, в частности, профессором Н. Н. Белкиной. Кормление, содержание, пастбища, рационы… Такая связь науки и производства оказалась эффективной.

— В дальнейшем эта сеть опорных пунктов только расширялась, — подтвердил я, будучи наслышанным об этом еще в студенческие годы.

— Да, деятельность опорных пунктов прочно вошла в распорядок работы Донского сельхозинститута и имела такое же значение, как и учебный процесс или научные исследования на кафедрах. Такая работа подходила моей Александре, позволяла ей накапливать научный материал для кандидатской диссертации. В общем, мы подумали-подумали, и остались. И ни разу не пожалели. В «Добровольском» мы обрели настоящих друзей, с которыми дружим до сих пор. Это семья Бойцовых: Петр Пантелеевич и Нина Назаровна, их сыновья Геннадий и Игорь — трудяги, добропорядочные и достойные люди. Наши первые соседи Байгариновы — Александр и Валентина. Храним о них самые добрые и приятные воспоминания. Да, хорошие были люди, хорошее было время. Специалисты совхоза «Добровольский», причем, как главные, так и среднего звена, были на редкость профессиональными, с большим опытом люди. Полуян Александр Сергеевич и его супруга Валентина Алексеевна, Орлов Юрий Григорьевич и его супруга Людмила Михайловна, Коноваленко Василий Васильевич и его супруга Любовь Петровна, Александрина Анна Дмитриевна… Всех помню, где бы я ни работал.

Когда Иван Николаевич перечислял значимые для него имена, я заметил по выражению его лица, что эти люди как бы вставали у него перед глазами. Определенно, это было глубокое внутреннее уважение, если хотите, ностальгия по людям, как по отдельным личностям, так и по коллективам. Вот как он говорил, например, об аппаратных работниках райкома и райисполкома, руководителях предприятий и учреждений, колхозов и совхозов, с которыми трудился в бытность первым секретарем Неклиновского райкома партии, где трудился с 1986 года. Семья переехала годом позже. Кстати, Иван Николаевич всех их называет коллегами, в независимости от должности, возраста, образования… Видимо, у памяти своя субординация.

О заместителе председателя Неклиновского райисполкома Мазыкиной Валерии Григорьевне: «Красивый человек, а работник — незаменимый! У нее всегда была масса идей, предложений, конкретных решений, причем, инвариантных решений. В ней всегда чувствовалось душевное горение. В работе просто огонь, а не женщина! Строитель по образованию, она инициативно бралась за решение сложнейших задач, тянула на себе самые важные для населения вопросы. Удивительно энергичная, инициативная, исполнительная, ответственная, надежная, за что не возьмется, обязательно доведет до положительного результата. Я очень ценил Валерию Григорьевну. Её уважали все руководители и многие жители района. Авторитетный был зампред!»

Примерно с такой же проникновенной сердечностью, Иван Николаевич характеризует многих руководителей и специалистов Неклиновского района, работавших в то время под его руководством: председателя райисполкома, участника Великой Отечественной войны Головченко Николая Ивановича, председателя колхоза «Заречный» Виктора Васильевича Матлашова…

И вдруг он замедляет речь, усиливает артикуляцию, как будто боится кого-то не назвать: «Наши большие друзья Куц Владимир Иванович и Наталья Владимировна, Лысенко Екатерина Михайловна, светлой памяти Лысенко Владимир Яковлевич, Дубовицкая Раиса Андреевна, Вакалов Василий Степанович, Вакалова Валентина Васильевна…

На последнем имени Иван Николаевич останавливается, затем уважительно поясняет:

— Валентина Васильевна — моя правая рука, генеральный директор ООО «Родина». Она тоже верхнедонская, из станицы Вешенской. Прекрасный человек и специалист! А вообще, если придерживаться хронологии, с благодарностью называть имена людей, которые были со мной с самого начала образования нашего сплоченного трудового коллектива и дальше по мере развития хозяйства «Родина», то этот дорогой для меня список будет выглядеть следующим образом:

Вакалова Валентина Васильевна,

Вакалов Василий Степанович,

Вакуленко Виктор Васильевич,

Вакуленко Нина Афанасьевна,

Силенко Владимир Анатольевич,

Силенко Павел Анатольевич,

Клевец Юрий Федорович,

Пройдакова Людмила Васильевна,

Бухтиярова Елена Васильевна,

Силенко Елена Владимировна,

Клименко Галина Владимировна,

Концевенко Анна Дмитриевна,

Пыдык Ирина Алексеевна,

Дьяченко Игорь Николаевич,

Гостев Сергей Александрович,

Папуша Владислав Николаевич,

Дьяченко Сергей Николаевич,

Устименко Петр Александрович…

Руденко Леонид Николаевич

Пыдык Александр Иванович…

— Словом, проще переписать штатное расписание, — с улыбкой перебил я Ивана Николаевича. — А водителей своих помните?

— Конечно! Шофер руководителя района, это почти что член семьи, — не раздумывая ответил Иван Николаевич, и также быстро начал перечислять:

— В совхозе «Добровольский» моим водителем был Шарко Володя. Замечательный человек! Высококлассный водитель. В совхозе «Дон» и в Цимлянске — работал со мной Кузнецов Павел Иванович. Когда я был избран председателем Цимлянского райисполкома, его с собой из совхоза забрал. Очень любил он технику, каждый винтик в машине ощупает, переберет все своими руками. Матчасть и правила дорожного движения знал как таблицу умножения. В Мартыновском райкоме водителем работал светлой памяти Ланцов Ваня, в Неклиновском райкоме — светлой памяти Скалиух Виктор Васильевич, Поляков Михаил Михайлович, Авдеенко Николай Петрович… Все четверо уже ушли из жизни. Очень достойные, очень толковые были люди. Все водители у меня были замечательными. Ну а Вячеслава моего вы знаете…

Не раз и не два мне довелось ехать с Вячеславом Викторовичем Глушко, нынешним водителем Ивана Николаевича. Надо отдать должное, он не только высокопрофессиональный водитель, но и собеседник интересный, тактичный, раздумчивый человек… Чувствуется, говорит только то, что на самом деле думает. Вячеслав Викторович больше, чем водитель. Он еще и добросовестный помощник Ивана Николаевича.

— Надо ли так понимать, что вы дружите только с теми людьми, с которыми вас, так или иначе, связывают служебные или производственные отношения?

— Да что вы, категорически нет! — недовольно воскликнул Иван Николаевич. — Вот Петр Григорьевич Орлянский, например. Я, кажется, уже говорил вам о нем.

Мне сразу вспомнилось: «Имею правительственные награды, но больше — выговоров». Это слова Петра Григорьевича Орлянского, ветерана шахтерского труда, почетного работника угольной промышленности РФ, кавалера ордена «Знак почета»… Через выговоры к звездам! — полный кавалер ордена «Знак шахтерская слава», вписал свое имя в историю угледобычи городов Новошахтинск и Шахты, легендарного «Ростовугля» и всего Донбасса. Он начинал с горнорабочего в восемнадцать лет. Петр Григорьевич был директором трех шахт, которые под его руководством становились лидерами по добыче угля — шахты «Мирная», «Майская», «Октябрьской революции». Он добывал антрацит на крутопадающих пластах, но и в жизни прошел через многие крутопадающие пласты...

— Давным-давно мы познакомились с ним на отдыхе в Пятигорске, дружим по сей день. — с уважительностью рассказывает Иван Николаевич Журавлев. — И наши жены дружат. Супруга Петра Григорьевича, Клавдия Федоровна — настоящая шахтерская жена, пережившая каждую подземную смену мужа с тревогами ожидания, а порой и со страхом подземных аварий и катастроф. Дорожу нашей дружбой. Петр Григорьевич — настоящий человек, шахтер до мозга костей. Он созидатель по натуре. Реконструкция шахт, новаторство, строительство, благоустройство шахтных поселков, жилья, объектов соцкультбыта и многое другое — это его повседневные заботы. Петр Григорьевич ушел на пенсию с должности директора шахты имени Октябрьской революции, что в городе Шахты. Люди с благодарностью вспоминают его на каждой шахте, которой он руководил, называют «директором шахт и поселков». Два сына пошли по его стопам, оба горные инженеры, руководители угольного производства. А дочь, Меньшенина Анна Петровна, доктор медицинских наук, врач высшей категории, известный на Дону и в России хирург-онколог. Не раз слышал от пациентов, люди называют ее хирургом от Бога. Горжусь, она моя крестница. Вот такие шахтерские дороги, такая шахтерская судьба у моего друга. Большая судьба!

Иван Николаевич подошел к окну, долго смотрел, затем, возвращаясь к началу уже своей трудовой биографии, с волнительной значительностью произнес:

— Четыре года мы с Александрой Андреевной отработали в совхозе «Добровольский». Не простые, не легкие… Замечательное было время!

Много важных событий произошло в молодой семье Журавлевых за эти четыре года. И наиважнейшее — рождение в 1971 году сына Андрея. Второе, получили временную комнату в финском домике. «Первым нашим семейным приобретением, которое мы купили на первую зарплату в совхозе, было ведро для угля, совок и веник», — вспоминает с улыбкой Иван Николаевич. Вскоре молодым супругам дали уже хорошую трехкомнатную квартиру в новом доме для специалистов. Третье, с Добровольского Иван Журавлев ушел в армию, добросовестно отслужил положенный срок и сержантом вернулся в хозяйство на прежнюю должность главного зоотехника. В армии поступил в КПСС. Когда по возвращении становился на партийный учет в Цимлянском райкоме партии, узнал, что там за год сменились все секретари: первым секретарем стал Полуян Александр Сергеевич, вторым — Глуховский Николай Степанович, третьим — Зубкова Александра Михайловна. Все эти опытные руководители, считает Иван Николаевич, были его доброжелательными наставниками и соратниками. В 1975 году они выдвинули его, к тому времени прошедшего уже хорошую практическую школу управления сельскохозяйственным производством, на должность заведующего сельхозотделом Цимлянского райкома партии.

Так пять километров размытой дождями степной дороги от Волгодонска до Красного Яра, которые Иван Журавлев преодолел непогожим летним вечером 1971 года, стали началом большого трудового пути. Иван был молод, полон сил, в ботинках по слякоти широким и твердым шагом шел навстречу судьбе, с удовольствиемвдыхая полной грудью чистый холодный воздух. И, конечно, он ещене задумывался тогда, что это и есть та самая степная дорога в люди, которая вскоре выведет его на большак…