Часть вторая. Степь донская родимая

Прошлое — вот как та дальняя степь в дымке. Утром я шел по ней, все было ясно кругом, а отшагал двадцать километров, и вот уже затянула степь дымка, и отсюда уже не отличишь лес от бурьяна, пашню от травокоса.

Михаил Шолохов

Когда хмурым осенним утром степь долго тянется в стеклах и зеркалах автомобиля, начинаешь томиться единообразием. Мглистое небо в бесформенных тучах, вереницы голых деревьев на обочине с давно пожухлым разнотравьем, почерневшие и как будто съежившиеся лесополосы, которые раскроили степь на голые унылые поля, все это только додавало безрадостных оттенков серого. И уже не столь завлекательной казалась мне вчерашняя фраза Ивана Николаевича Журавлева: «Утром я повезу вас на свою родину через степь по чеховским и шолоховским местам».
— Эх, степь моя родимая! — вдруг ни тихо, ни громко, из самого сердца вырвалось у Ивана Николаевича. — Люба мне Донская степь! Да и как ее не любить, матушку? Где бы я ни был, а душой стою на крутогорье Дона и дышу верхнедонским ветерком. Это родина моего духа, понимаете?
Мой утвердительный кивок был значительно усилен ухабом на дороге, но я и в самом деле считал, что уже достаточно хорошо понимаю своего героя, хотя, признаться, и несколько удивился его столь эмоциональному всплеску. Мне представляется, в этой эмоционально-простодушной непосредственности Ивана Журавлева, мудрого человека тонкой души, проявляется сама сущность беззаветно влюбленного в Донскую степь человека. Захватывающая красота степного Придонья с молодых лет «диффузно» вошла в его плоть и кровь и гармонизирующим образом повлияла на формирование мироощущения, мировосприятия, мировоззрения.
— Больше всего люблю смотреть на созревающие хлеба, когда «стеной стоит пшеница золотая»! — продолжал Иван Николаевич с таким выражением лица, будто «золотая стена» и впрямь внезапно возникла перед его глазами.
— Помните эту песню? Лемешев пел.
Я закрыл глаза, вспоминая слова, а затем тихо, превосходя самого себя в лиричности, напел:

Мне хорошо, колосья раздвигая,
Прийти сюда вечернею порой.
Стеной стоит пшеница золотая
По сторонам тропинки полевой.

Иван Николаевич, взметнув брови, несколько удивился тому, что я знаю слова песни, и едва слышно подпел две последние строчки. Затем немного наклонился ко мне и заговорил в доверительном тоне:
— Бывало так, что времени в обрез, а я стою у кромки пшеничного поля и не могу оторвать глаз. Вот представьте себе картину… Пшеница выколосилась вся и только-только зацвела. Еще не золотая, еще не налитая, легонькими такими изумрудными колосочками волнуется на ветру. Хорошо — не то слово! Любо! А иной раз зной в степи стоит такой палящий и удушливый — до солнечного удара! И вдруг — пахнет в лицо прохладой, обдаст грудь опахивающим дуновением ветерка, точно степь пожалела тебя любя.
Мне вспомнилась Марина Цветаева: «Земля — она ласковая». А Иван Николаевич на секунду-другую задумался, затем, точно уговаривая самого себя, продолжил с еще болеевысокими лирическими нотками:
— А налитая пшеница еще лучше, еще краше! Чего стоят одни только золотогривые волны колоскового прибоя, когда с поля уже тянет хлебным духом… Хлебный бриз такой, представляете? А над всем этим золотым хлебным морем — низкое донское небо с жаворонками в пронзительно звенящей синеве… Глаза ломит! Дух забивает!
И снова задумывается на секунду, после чего заговорил с усилием, видимо теряясь в предпочтениях и стремясь поскорее выплеснуть захлестнувшие его эмоции:
— И все-таки, и все-таки… Самое потрясающее, это все-таки наши цветущие сады! Упоительное зрелище! Захмелеть можно.
Иван Николаевич вдруг цепко ухватился обеими руками за руль, весь сосредоточился на преодолении разбитого большегрузами участка асфальтной дороги. Но тот огонь жизни, который еще секунду назад, казалось, протуберанцами полыхал в его глазах, успел перекинуться и на меня. Другими глазами смотрел я уже на осеннюю степь, с приятностью и любопытством различая, где поле под паром, где под зябью, а где под озимыми. Рука моя сама потянулась к автомагнитоле. Тщетно поискав устойчивую радиостанцию, выключил тюнер со вздохом:
— Глухо, как в глухой степи глухой осенью. Эфир закрыт, все ушли в интернет.
— А «вай-фай» в степи не растет, — нарочито вздохнул Иван Николаевич, усмехаясь одними глазами.
— Не устали? Может, поменяемся местами? — предложил я, скорее из вежливости, нежели участия. — Мы отъехали от Покровского всего-то километров на сорок.
— Нет-нет, я привычный, — выпрямляясь за рулем, отвечал он взбодренным голосом. — Люблю и могу управлять всем, что движется: мотоциклом, трактором, комбайном, грузовиком, моторной лодкой...А самолетом? — спросил я шутя.
— Не знаю, не пробовал, — сходу нашелся Иван Николаевич и снова улыбчиво сощурил глаза.
К тому времени я вполне уже успел оценить его остроумие, смекалку и находчивость. Надо отдать должное, умеет он изящно пошутить, подбодрить или развеселить собеседника. Сразу вспоминается его тост по случаю моего приезда в Покровское: «Друзья! Пока мы еще тверёзовые, я вот что хочу...», — задорно начал он и прервался на полуфразе… Это его «тверёзовые» повергло в коллективный прыск всех, кто сидел за столом.
— Ну что же вы так несерьезно, друзья? — с нарочитым недоумением пожимал плечами Иван Николаевич. — У нас, на Верхнем Дону, тосты принято произносить на казачьем гутаре.
Как-то в нашем очередном разговоре о донских казаках, я сказал Ивану Николаевичу: «Если судить по литературе, в том числе и по романам Шолохова, казаки не были джентльменами по отношению к женщинам, особо не церемонились даже со своими женами».
«Не знаю, не знаю… — замешкался на пару секунд Иван Николаевич, после чего выдал экспромтом: — Донской казак снимает головной убор даже тогда, когда здоровается с дамой по телефону». И серьезнее уже продолжал: «Помню, отец не на шутку разругался с дедом. Не поделили шевиотовый женский костюм, который в единственном экземпляре привезла на хутор автолавка. Отец купил его моей маме на 8 марта, а дед, когда увидел, стал настаивать, чтобы подарить его бабушке. Так они не просто поссорились — дом разделили на две части! Вскоре, правда, помирились, и оба смеялись над этим «инцидентом». Но заслуживает уважения тот рыцарский порыв, с которым каждый стремился угодить своей благоверной. А вы говорите, казаки не джентльмены».
Или взять его рассказ о происхождении названия реки Миус: «Проезжали верхом вдоль безымянной реки запорожские казаки. Нашего села тогда еще и в помине не было. А была здесь кругом целинная степь, не знавшая ни сохи, ни косы, вся покрытая высокими буйными травами. И только вдоль реки рос дремучий лес из дубов, вязов, кленов, ясеней, тополей… Деревья были с покрученными стволами, оплетены плющом, а между ними гущи терновника, бузины, калины… Хорошо разглядеть что-либо сквозь такую чащобу было трудно. Всадники, опасаясь турецкой засады, тревожно оглядывались по сторонам, время от времени привставая в стременах. Вглядывались пристально, и приметили, что река, то исчезает, то возникает, то опять исчезает с поля зрения. А казаки, как известно, народ храбрый, но страшно суеверный. Ехали они, думали-гадали: «Не иначе, как нечистая сила прячет реку под землю, нас хочет с дороги сбить...» А когда река в очередной раз возникла, взблеснула вдруг сквозь заросли, самый старый из казаков часто закрестился и вскрикнул: «Сгинь, нечистая! Свят, свят, свят...» Река тотчас и сгинула на глазах оторопевших казаков. Ну, тут, конечно, они уже не на шутку всполошились, атаман подал знак рукою. Остановились на совет у подножья холма, спешились… Дозорные осмотрелись, с татарами никогда не знаешь, откуда они возьмутся — каждый куст грозил засадой и стрелой. Казаки отряхнулись, подтянули подпруги, потянулись за кисетами, неспешно набили и раскурили люльки. Вьющийся из трубок дымок медленно закружил, поднимаясь все выше и выше. Советовались недолго, поспорили, высылать вперед дозорных или ехать вслепую? И тогда атаман, вдруг вскочил на коня и строго наказал всем оставаться на месте: «Сведаю, и бегом ворочусь!» Он взобрался на маковку горы и долго всматривался в долину. Видавший виды казак был поражен диковинным зигзагообразным руслом реки, которая то змеилась в камышах, то петляла в луговинах, то вспять текла, то вовсе пропадала под сенью пойменных уремов и левад. Съехал с холма атаман и сразу побожился, чтобы казаков успокоить: «Вот вам крест честной, хлопцы, ей-богу, не видел нечистой силы! И речка энта никуда не девается, братцы! Она по всей долине мотается зело — туды-сюды, туды-сюды… Вьется, як мий ус!»
Мийус, Мийус, Мийус… — как ветер по листьям, пронеслось над походной колонной. Так с тех пор и пошло — Мийус, Миус… Есть и другие версии происхождения названия реки, но в них меняется только хозяин усов».
Мне, признаться, по нраву такой легкий, тонкий, зачастую импровизационный, но никогда не едкий юмор Ивана Николаевича, который почти всегда увязан с его родным краем. Я как-то сказал, что у него аттический юмор, на что он категорически возразил: «Донской!»

Справа от дороги уже заметно приподнялось над горизонтом солнце. Мутно-малиновое пятно его брезжилось сквозь бесформенную гущу мглистых облаков, но не раскрашивало степь в горячие утренние тона, а лишь разбавляло оттенки серого до светло-серого. Тем не менее, настроение у нас было утреннее. Другое дело, что утро выдалось не звонким, а тихим, спокойным.
— Раньше эфир бурлил! Волна на волне и волной погоняет, — внимательно поглядывая на дорогу, продолжил разговор Иван Николаевич. — А сейчас отъедешь от города километров на двадцать и даже «Маяка» уже не слышно. Не востребовано сегодня радио, как было в наши молодые годы. Помню на хуторе, отец с дедом смастерили детекторный радиоприемник. Моей мальчишеской радости не было предела! Там же как, чтобы хорошая слышимость была, надо проволочную антенну на дерево повыше привязать, а заземление в землю поглубже закопать. Я быстренько слазил на орех и привязал проволоку как мог высоко. А дедушка мой, царствие ему небесное, не торопился, перед тем, как копать яму под заземление, размашисто трижды перекрестился с поклоном… Отец увидел и спрашивает: «Ты, батяня, никак колодезь копать собрался?» — «Хм, дык и радио надать замолить, шоб справно гутарило», — деловито и назидательно ответил дед. А когда уже все сделали, когда радио вдруг «загутарило», отец надел на меня наушники… Как вы думаете, что я услышал?
— «Говорит Москва!» — добавляя металла в голосе, не задумываясь ответил я.
Иван Николаевич громко рассмеялся:
— «Ландыши, ландыши, светлого мая привет...» — вот что я услышал. А когда песня закончилась, диктор сказала: «В исполнении Гелены Великановой вы прослушали премьеру песни «Ландыши». Я еще в школу тогда не ходил, а запомнилось на всю жизнь. Да-а-а, весь хутор тогда в наш курень сбежался, послушать радио. А вот последние известия отец и дед всегда в уединении слушали. Загодя садились вечером в горнице к столу, выпивали по сто пятьдесят, закусывали, после чего прикладывали поплотнее к уху наушники и настраивались… Тишина в комнате повисала такая — только и слышно, как они тарань гложут, или окуньков сухих, — чикамасов, как у нас их называли. Отменная закуска, кстати. На хуторе в каждом доме под крышами эта мелюзга была гирляндами развешана. Казачки на вечерних посиделках ее как семечки лузгали. Донцы всегда запасали рыбу впрок: в бочках, кадушках, кастрюлях… Солили селедку, делали балыки, а потом, «до картошечки» да «под сто грамм». Стерлядь припасали на праздники, а селедка шла на каждый день. На Дону рыба исконно была вторым «хлебом». И рыбакам почет всегда был. У казачек на выданье даже присказка такая бытовала: «Весело с казаком, да сытней с рыбаком».
— Дедушка мой, Кузьма Архипович, после войны работал в Казанском рыбколхозе, — рассказывал дальше Иван Николаевич. — Когда они всей бригадой выходили на промысел, ловили с баркасов, а когда по одному или по двое выходили, рыбачили с каюка. Это такая долбленая лодчонка на два-три человека из цельного дерева, чаще всего из вербы или дуба.Воду не пропускала, но переворачивалась легко. Отсюда и выражение: «Каюк пришел!» Меня дедушка с малолетства на Дон брал рыбачить, как тогда у нас говорили, «бродить». Казак обязательно должен уметь ловить рыбу.
— А когда вас верхом на лошади научили ездить? — спросил я
— О, это не так просто, сначала обряд посвящения в казаки надо было пройти. Из рассказов родных я знаю, что посвящали меня в казаки, когда у меня прорезался первый зуб. Отец посадил на оседланного коня и первый раз подрезал мне чуб. Затем отдал меня маме со словами: «Казака принямай да за ним наглядай. Чтоб был не квелый да до всякой работы скорый, чтоб Богу молился да сабле учился! Чтоб малых не обижал, старших уважал, а родителей почитал». Это был первый этап посвящения, который называется «на зубок». В этот день к нам приходили родственники, друзья и знакомые, наши соседи, и все приносили мне военные подарки «на зубок»: кто гильзу, кто пулю, кто лук или стрелу, дед подарил шашку и ружье. Это было советское время, поэтому лук, сабля и ружье, понятно, были самодельными, игрушечными. Тем не менее, этим обрядом публично утверждалась принадлежность ребенка к сообществу вольных сынов Тихого Дона. И только после этого, с трех-пяти годков учили верховой езде и рукопашному бою. Приемам разным меня обучал батя, а езде на лошади дед. Потихоньку приучали, тренировали осторожно, но регулярно. Это я уже хорошо помню. Обучение не всегда приятным и легким было. Дед отгонял лошадей в ночное, и заодно учил меня сидеть верхом на лошади. Я еду верхом на коне без седла, а он идет рядом, держа лошадь за уздечку. Как-то встретился нам на дороге приятель дедушки, они закурили, разговорились, а я поехал дальше. И все бы ничего, если бы коню не захотелось пощипать травку. Он резко и круто согнул шею, а я съехал по скользкой гриве, очутился на земле, прямо под лошадиной головой. А конь, значит, смотрит на меня удивленно и невинно, мол, что случилось, казачек? Еще и понюхал, лизнул мне макушку, пожалел, значит. Потом оглянулся, и жалобно так протяжно-пронзительно заржал, позвал деда. Дедушка спохватился, прибежал, ощупал меня всего, после чего уже с облегчением произнес суворовское: «Тяжело в учении, легко в бою». А стрелять нас учили с семи-восьми лет, уже в школьном возрасте. Это мне нравилось больше всего. Просто смотреть, как стреляют старшие, собирать гильзы — одно удовольствие. Отца и дедушку знали и уважали разные начальники в райцентре, часто заезжали к нам на уху. Помню, не раз с охоты или рыбалки заезжали прокурор и начальник милиции. Кроме ружей, у них при себе были еще и пистолеты «ТТ». Вот они-то, после ухи, как раз и любили пострелять. Все шли в безопасное место, у нас на хуторе было такое в низине, где глиняные кручи и тополя росли, и там палили с двадцати пяти шагов в спичечные коробки, бутылки и консервные банки. Соревнование устраивали. К моей гордости, ни начальник милиции, ни прокурор, и близко не стреляли так метко, как мой отец. Еще больше меня гордость забирала, когда отец демонстрировал им несколько приемов стрельбы, которым его обучали в десантных войсках. Падал с пистолетом на землю, быстро переворачивался несколько раз, и с переворота сходу открывал огонь по коробку. Почти всегда попадал, чем вызывал восхищение, гостей. А дедушка не стрелял с пистолета, наверное, не было навыка, отнекивался, лукавил: «Мне бы кавалерийский карабин, я бы вам показал, как надо стрелять. А то могу за шашкой домой сходить, на ветках покажу вам, как настоящие казаки рубятся».
— Вот! давно хотел спросить. Владение шашкой или саблей входило в процесс воспитания детей? — спросил я, вспомнив себя в детстве, как грезил о настоящей шашке, пока старший брат не принес мне из школьного кружка фехтовальщиков настоящую рапиру и защитную маску.
— Разумеется, как иначе, — ответил Иван Николаевич с некоторым удивлением. — Меня, как и моих ровесников, нас учили владеть шашкой примерно с десяти лет. Сначала учили резать струйку воды, чтобы клинок под правильным углом пересекал, не оставляя брызг. И только потом учили «рубить лозу», сидя на лавке или на бревне, на коновязи… И, наконец, на коне, обязательно оседланном. И заключительный урок, можно даже сказать, экзамен, верхом на оседланном по-боевому коне, постепенно увеличивая рысь, перейти в намет и срубить лозу.

— Намет, это галоп?

— Галоп, да.

— А девочек, казачек, их тоже воспитывали по какой-то методике? — поинтересовался я.

— Нет. Ребят воспитывали гораздо строже, чем девочек. Жизнь казака с самого раннего детства была заполнена трудом и обучением. Мама и бабушка меня сызмала учили: «Вот тебе маленькое ведерко — поливать, вот маленькая тяпка — полоть, а это грабельки — грести...» С пяти лет мальчишки помогали родителям в поле, на сенокосе, на питомнике, на ферме, где только не трудились. Я тоже все перепробовал, и коней погонял на бороновании, и за плуг подержался на пахоте, и коров, и овец пас, а чуть подрос, сам коней отгонял в ночное. И время для игры еще оставалось. Хотя, надо сказать, сами игры были такими, что в них подросток тоже обучался, либо сельскохозяйственной работе, либо военному делу. Но были у меня и постоянные обязанности. В хозяйстве у нас было пять огородов, две коровы, два поросенка, тридцать овец, гуси, кури… Да, и пара лошадей, за которыми ухаживали дед и отец. А моя задача, прийти со школы, и первым делом накормить поросят и собаку. А вообще дома работы было с утра до вечера весь божеский день. Летом все надо полить в огороде — сто кустов картофеля, сто капустин, также помидоры и огурцы, морковь, свекла, петрушка, укроп и прочее. Пока обильно все польешь, сумерки наступают. Однажды, помню, решил ускорить процесс, по-быстрому побрызгал огород и бегом на улицу, к ребятам футбол гонять. Пришел отец с работы и по уровню воды в копанке все понял… А мне и в голову не пришло про уровень… Батя, не говоря ни слова, полил за меня все, как положено, а я, наблюдая из-за дерева, как он, уставший после работы, поливает овощи, я медленно сгорал от стыда. Это, скажу я вам, была действенная педагогика для меня — урок на всю жизнь. Больше я так никогда не делал. Ранней весной как-то даже переусердствовал. Лед подтаял в копанке, а я захотел, во что бы то ни стало сам достать и принести бабушке ведро воды. В результате поскользнулся и провалился…

А копанка глубокая, вода холоднющая… Я кричал, шумел, стучал ведром и зубами, пока бабушка не услышала, не подала мне какой-то чулок… Выкарабкался — мокрый до нитки, как дедушка говорил, до нитки от нательного креста. Бабушка Дуня давай меня отогревать, чаем с медом отпаивать, травами какими-то с водкой растирать. Хорошая очень была моя бабушка, сердобольная, заботливая, но и строгая. Всегда в хлопотах, вся в работе и заботах. То в доме убирает, то на базе за животными ухаживает, то во дворе подбеливает что-то, то с тяпкой в огороде, то под деревом сидит, перебирает кукурузу, фасоль, лук… Все время она трудилась. Деду в рыбколхозе выдавали нитки, чтобы сам вязал и латал сети. Я научился челноком работать и тоже вязал, помогал. Увлекательное, кстати, занятие. Еще у дедушки пчелы были, прямо в палисаднике пять ульев стояло. Моя обязанность, дымарь развести на навозе, чтобы долго курился… И вощину срезать с рамок, или полурамок, которые дедушка отбирал из ульев. Это приятная обязанность, работаешь и жуешь себе кусочки вощины с медом, как жевательную резинку. Хотя, это несравнимо. Полезнее лакомства, как вощина с медом, не бывает: тут тебе и мед, и перга, и прополис, и пыльца… Вот иногда слышу, кто-то аппетитно кушает и нахваливает: «Пища богов! Пища богов!» А сам думаю, не знаете вы, ребята, что такое пища богов. Белый мягкий домашний хлебушек с румяной корочкой на шапке, свежий чабрецовый мед прямо из центробежки, и парное молоко — вот это пища богов!

Иван Николаевич так нагнал нам обоим аппетит, что невольно повисла пауза...

— Понятно, что в советское время, — спустя минуту продолжил он, — произошли перемены в воспитании казачьих детей, но традиции, которые прямо влияли на благородное воспитание, остались. Сын, внук и правнук казака, если в курене чтили традиции, еще ребенком становился казаком и в советское время. Казачат, воинов по рождению и воспитанию, с детства приучали думать и чувствовать по-военному. Так что казачий пафос не только отражает, но и воспитывает высокие патриотические чувства, формирует мировоззрение.

Мы помолчали минуту, после чего я произнес с каким-то непримиримым убеждением, тоном, не терпящим возражения:

— Ни казачества, ни искусства, ни литературы, ни гуманизма, ни одной религии не было

было бы без пафоса, и много, много другого не существовало бы на этом свете такого, без чего человек — не человек.

— Вот и я об этом, — сразу согласился Иван Николаевич. — Пафос — это гораздо более глубокая вещь, чем может показаться на первый взгляд. Это не только образ мысли, не столько особенность мировоззрения, сколько само мировоззрение. Как это у человека не может быть пафоса в душе, если он есть у каждого народа, у государства, у каждого времени есть свой пафос, который формирует патриотическое мировоззрение граждан с первого дня их жизни, вдохновляет людей на творческий труд, на энтузиазм, на подвиг — ратный и трудовой. Я родился и вырос на Дону, учился, формировался здесь как человек и специалист, трудился здесь всю жизнь, и я что же, не могу с гордостью сказать, что являюсь патриотом своей великой и могучей России? А что уже тогда говорить о таких исторических событиях, как Великая Отечественная война. Каждый ее день, каждый бой, каждая атака с криками «Ура!», «За Родину!» — это героический, священный пафос. А в тылу, сколько героизма было? Будничного героизма матерей, бабушек, сестер, тетушек, о котором можно и нужно говорить с высоким пафосом. Вот я вспоминаю эпизод из детства. Отец любил газеты читать, ему почтальон привозил на велосипеде, как тогда уважительно говорили, на веломашине. В ту пору еще даже детекторного радио у нас не было. Помню, держит отец в руках газету с большим портретом в черной рамке… Заходит дедушка, отец молча передает ему газету… Дед молча читает, затем, опускает руки, выпрямляется, не так чтобы по стойке смирно, но как бы в строй становится… И тихо так говорит: «Батя наш умер...» Заметьте, он же не был на каком-то собрании, он был в забытом богом хуторе, в своем доме, со своим сыном и четырехлетним внуком… Одно это его слово «батя», которым он посмертно назвал Сталина, хотя при жизни ни разу так не говорил, это одно слово, произнесенное сердцем казака-фронтовика, это может быть самый высокий народный пафос. У отца, когда они жили еще на хуторе Бровском, была родственница, Микитичной звали, не помню уже точно, кем она нам доводилась. У нее большая семья была, а на мужа в самом начале войны пришла похоронка. Мужчины тогда все на войне были, на кого похоронка пришла, кто-то без вести пропал, кого-то ранило, в каждом дворе свое горе. Так вот, чтобы спасти детей от голодной смерти, Микитична эта ловила рыбу в речке Песковатой, чем-то вроде фатки или бредня ловила… Представьте, первые заморозки, река по берегам взялась уже окраинцами, так у нас называли первую корку льда у берега… А Микитична подоткнет юбку за пояс, и бродит у берега с сеткой… И вы знаете, не застудилась, прожила долго, за девяносто лет. Может потому Бог и дал ей такую долгую жизнь, что она ловила в ледяной воде рыбу, чем спасала от голода и свою семью, и наших… Ну, разве можно о таких женщинах говорить без пафоса? Это же настоящие земные мадонны, а не картинные! Нет, это решающе важно, в какое время мы родились и живем.
Выговорившись и выслушав своего почтенного собеседника, я несколько минут ехал с закрытыми глазами. Общефилософская, казалось бы, наша беседа оказалась чрезвычайно информативной в плане понимания личности самого Ивана Журавлева. Несколько раз в моих рассуждениях всплывали и как бы рефреном звучали его слова: «… важно, в какое время мы родились и живем». В любом литературном произведении важно учитывать время: прошлое, настоящее, будущее, а в художественной биографии — это жанрообразующий критерий.

По возвращении домой я разыскал в интернете архивы газеты «Правда» и журнала «Огонек» за 1949 год — год рождения нашего героя, чтобы понять для себя суть времени, в котором родился Ваня Журавлев, в котором начиналось формирование его мировоззрения.

Здесь надо напомнить, что газета «Правда» в то время отражала все события, все самые ключевые и наиважнейшие моменты человечества, но, прежде всего, описывала жизнь в СССР. «Огонек», общественно-политический и литературно-художественный журнал, был одним из самых любимых периодических изданий советских людей. И вот на глянцевой обложке «Огонька» за 1 января 1949 года, рядом с фотографией Спасской башни Кремля помещена песня на музыку Сергея Булатова, слова Алексея Суркова, которая вполне передавала и суть времени возрождения страны из руин, и энтузиазм, с которым советский народ провожал третий послевоенный год и встречал Новый 1949-й!

НОВОГОДНИЙ ТОСТ

Вся в звездах

Над старым Кремлем синева,

И в сердце,

Как отзвук победного роста,

Как песня, рождаются эти слова —

Простые слова

Новогоднего тоста.

Достойно и честно

Мы прожили год.

В дерзаньях смелы

И в труде неустанны,

За счастье,

За Сталина

И за народ

От чистого сердца

Поднимем стаканы.

И клятву дадим:

По завету вождя

Нести высоко

Боевые знамена.

Бороться,

И строить,

И, сил не щадя,

Пути в коммунизм

Пробивать непреклонно.

Пафосно? Да. Но как хочется разделить этот пафос с благодарностью к старшим поколениям, осознавая, сколько физических и духовных сил, нервов и страданий, крови и пота, слез горя и слез победительной радости было пролито, отдано, пережито, чтобы эти высокие слова звучали истово. Подшивка газеты «Правда» за 1949 год из номера в номер как бы расшифровывает высокий пафос «Новогоднего тоста», помогает понять его сущую земную правду и мотивы. По большому счету, эта песня-тост прозвучала так приподнято в сорок девятом, в том числе и за счастливое будущее Вани Журавлева и сотен тысяч его сверстников — наследников Победы, — за демографический салют народа-победителя!
Главное событие 1949 года — Советский Союз обрел ядерный щит, испытал атомную бомбу «РДС-1», что возымело решающее значение для сохранения военного паритета в мире, а значит и послевоенного мира.
В 1949 году Министерство лесного хозяйства СССР совместно с Министерством сельского хозяйства СССР, силами своих лесхозов и лесопитомников, колхозов и совхозов приступило к беспрецедентной в мировой практике по своим масштабам высадке государственных защитных лесных полос в соответствии со «Сталинским планом преобразования природы» под девизом: «Пусть здравствует и процветает наша Родина!». План был принят по инициативе И. В. Сталина и введен в действие совместным постановлением Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) от 20 октября 1948 «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР».

В 1949 году страна Советов и многие зарубежные страны отметили с небывалым подъемом и размахом 70-летний юбилей И. В. Сталина.

1949-й год выдался настолько насыщенным свершениями и событиями, настолько созидательным и масштабным в плане возрождения разрушенных войной городов и сел, всего народнохозяйственного комплекса страны, науки и образования, общественной жизни и культуры, что немыслимо перечислить здесь даже самые крупномасштабные события летописи четвертого послевоенного года четвертой сталинской пятилетки СССР (1946-1950 гг.). Я приведу очень выборочно хронику событий по Ростовской области по одному номеру одной газеты за 15 января 1949 года, день рождения Вани Журавлева:

«Ростов-на-Дону. В наступившем 1949 году «Ростсельмаш» планирует значительно превзойти довоенный уровень производства. Всего выпуск зерноуборочных комбайнов в сталинской четвертой пятилетке (1946-1950 гг.) составит по плану 34114 единиц.

«Молот». 1949. 15 января. № 12.

Зимовники (по телефону). В нашей области организуется первый степной лесхоз на территории Зимовниковского района. За ним закреплено 7000 га земли.

Лесхоз будет иметь четыре лесничества. Он рассчитан на выращивание мощных зеленых заслонов от восточных ветров. Впоследствии намечено передать в собственность лесхоза все колхозные леса.

Для обеспечения посадочным материалом в лесхозе в этом году создается питомник в 200 гектаров. Здесь предполагается выращивать дуб, ясень, акацию и другие деревья.

«Молот». 1949. 15 января. № 12.

В актовом зале Новочеркасского зооветеринарного института состоялось совместное заседание Новочеркасского и Ростовского отделений научного общества физиологов, биохимиков и фармакологов, посвященное чествованию ученика академика И. П. Павлова профессора Новочеркасского зооветеринарного института Н. П. Тихомирова, в связи с его 70-летием.

С докладом о жизни и деятельности юбиляра выступил ученик академика Павлова, действительный член академии медицинских наук СССР Николай Апполинариевич Рожанский. Затем слово для доклада предоставляется профессору Тихомирову. Участники конференции горячо приветствуют юбиляра.

«Молот». 15 января 1949 г. № 12

Электрификация — путь к новому, мощному подъему сельского хозяйства. Завершено строительство первой очереди Манычского водного пути, близки к концу работы по сооружению Пролетарского и Веселовского гидроузлов, где уже строятся две крупнейшие в нашей области межколхозные гидроэлектростанции.

Более двух лет студенты ветеринарного факультета Новочеркасского зооветеринарного института напряженно изучали анатомию, биохимию, физиологию, микробиологию и другие теоретические науки. После окончания 5-го семестра студенты с интересом приступили к работе в клинике, к практическому усвоению клинической диагностики, оперативной хирургии, патологической анатомии и других специальных дисциплин.

Клинические кафедры института хорошо оборудованы, снабжены интересными препаратами и наглядными пособиями — диаграммами, схемами, таблицами. Занятия проводят высококвалифицированные профессора и преподаватели, что позволяет будущим ветеринарным врачам успешно овладевать знаниями, которые станут необходимы в будущей врачебной работе.

В. Шкляр.

«Молот». 1949. 15 января. № 12.

11—12 января в Ростове состоялось межобластное совещание по дорожному строительству. Заместитель начальника Главного дорожного управления при Совете Министров РСФСР тов. Виноградов сообщил, что в 1949 году должно быть построено новых дорог почти вдвое больше, чем в прошлом году.

«Молот». 1949. 15 января. № 12.

Научные работники и студенты Ростовского университета деятельно готовятся к весенним лесопосадкам. Большая группа студентов выезжает на практику по разбивке лесополос, изысканию участков для орошения. Сейчас составляются гидрологические карты районов области.

Л. Борисов.

«Молот». 1949. 15 января. № 12.

САЛЬСК, (по телефону). В селе Сандата, Сальского района, открылся новый звуковой кинотеатр, оборудованный стационарной звуковой и проекционной отечественной аппаратурой. Зрительный зал кинотеатра вмещает более 100 человек. С огромным вниманием жители села смотрели в новом кинотеатре выдающийся советский художественный фильм «Сталинградская битва».

«Молот». 1949. 15 января. № 12.

На заметке об открытии кинотеатра в Сальске я задержал внимание. Этот коротенький газетный материал с упоминанием культового советского кинофильма натолкнул меня на мысль, что понять полнее пафос сорок девятого года, ощутить пульс того послевоенного времени немыслимо, не упомянув хотя бы кратко о выдающихся советских кинофильмах, вышедших на экраны страны в 1949 году. Даже одно перечисление их названий уже дает некоторое представление о том, в какой мир пришел новорожденный Ваня Журавлев. Показательно, что названия некоторых из этих кинолент по сути являются строками биографий членов семьи Журавлевых: «Сталинградская битва» режиссер В. Петров, «Константин Заслонов» режиссер А. Файнциммер, «Звезда» режиссер А. Иванов, «Встреча на Эльбе» режиссер Г. Александров, «Падение Берлина» режиссер М. Чиаурели, «Александр Попов» режиссер Г. Рапопорт, «У них есть родина» режиссер А.Файнциммер, «Кубанские казаки» режиссер И. Пырьев, «Алитет уходит в горы» режиссер М. Донской, «Академик Иван Павлов» режиссер Г. Рошаль и другие.

«Из всех искусств для нас важнейшим является кино», — эту ленинскую цитату в молодые годы Ивана Журавлева можно было встретить на плакате в каждом кинотеатре, станичном клубе, на кузове кинопередвижки. Кинематограф в СССР реально играл одну из главных ролей в системе патриотического воспитания молодежи всех возрастов, был Великим Педагогом. Он учил детей, подростков и юношей любви к родной земле и своему народу, товариществу и дружбе, уважению к родителям и старшему поколению, верности долгу и готовности к самопожертвованию во имя родины, то есть самым высоким человеческим качествам, что в основном совпадало и с христианскими, и с казацкими традициями. Воспитание гармоничной личности нового советского человека являлось важнейшей задачей не только школы, пионерской и комсомольской организаций, но также литературы и искусства, в особенности, кинематографа. «Я, как и мои друзья, мы мало обращали внимания на титры в начале или в конце киносеанса, — говорил мне в одной из бесед Иван Журавлев. — Но вот однажды я увидел на экране год выпуска киноленты – 1949-й. Мой год рождения. Как сейчас помню, это был замечательный военный фильм «Звезда», который мы с друзьями смотрели несколько раз. Он и про моего отца, Николая Кузьмича Журавлева, и его боевых товарищей-десантников, которые не раз выполняли подобного рода задания командования, разведывательные и специальные операции, попадали в западню к фашистам и, с большими потерями прорывали окружение. С той поры, я задался целью пересмотреть все киноленты, которые были сняты в мой год рождения. Все или не все, но на большинство картин точно сходил. Когда смотрел «Сталинградскую битву», представлял себя защитником дома Павлова, смотрел «Алитет уходит в горы», загорелся желанием бороться с американскими колонизаторами, на фильме «Константин Заслонов» — видел себя партизаном-подпольщиком. А когда с друзьями сходил на музыкальную комедию «Кубанские казаки» — по ночам снилось, что я казак и мчусь на коне по степи, как мчались когда-то мои удалые предки с деда-прадеда. Но время шло, я подрастал, взрослел. Фильм «Александр Попов» повлиял на мое непродолжительное увлечение радиолюбительством, а фильм «Академик Иван Павлов» впервые заставил меня серьезно задуматься о выборе профессии».

А теперь вернемся в начало заданной темы. Нет, боязнь пафоса, это не про наших родителей, и не про наше с Иваном Николаевичем поколение. Героический пафос старших поколений всегда нас воодушевлял, помогал выдержать первые жизненные испытания, и в детстве, и в отрочестве, и в юности, и дальше по жизни помогал сохранять присутствие духа, не терять и не подменять в реальной жизни нравственные ценности и здравые смыслы. Что же касается героической истории о славном предке Ивана Николаевича, то это легенда, которую повзрослевшему сыну Ивану пересказал его отец, узнавший ее от деда, называвшего эту историю незапамятной:

«Честь имею!» — испокон веков говорили в русской армии, будь то генерал, полковник, солдат или казак. Это вроде клятвы на верность своему долгу. Вот я расскажу тебе об одном дальнем нашем предке, молва о подвиге которого передается в нашем роду из поколения в поколение.

Звали его Степаном Журавлевым. Пришлось ему воевать против французов еще в тысяча восемьсот двенадцатом году под командованием атамана Платова. Был он тогда совсем молодым казаком, но храбростью обладал недюжинной. оэтому и зачислили его в разведку. И вот однажды неприятели ранили Степана и взяли в плен. Начали допрашивать: «Кто твой командир, сколько вас, где расположены, с каким заданием ты проник в наше расположение?»

Молчит Степан, будто воды в рот набрал. Бьют его французы плетьми, шомполами — молчит. Машут над самой головой шашками, вот-вот зарубят, молчит казак Журавлев, измученный пытками, уже головы приподнять не может. И вот тогда выстроились французы в каре вокруг виселицы, накинули на Степанову шею веревку. Офицер, знатный, видимо, человек во французской армии, через переводчика громко заявляет:

— Если донской казак заговорит, — помилуем и отпустим. Если будет продолжать молчать, —казним.

Степан приподнял свою избитую в кровь голову и едва слышно вымолвил:

— Скажу.

Ну, тут, конечно, оживление. Вот, мол, и сломали мы русского воина: жизнь — дороже всего на свете.

И Степан Журавлев сказал:

— Честь донского казака превыше всего. Кончайте со мной, больше говорить не о чем!

И произошло чудо. Офицер подошел к Степану, снял с его шеи петлю и обратился к своим солдатам: «Берите пример, солдаты Франции, с этого человека. Будьте такими же стойкими и верным своей присяге!» А казаку сказал: «Иди, русский казак. Милую тебя за твою храбрость и честь».

В пятидесятые, шестидесятые годы к Кузьме Архиповичу, дедушке Ивана Журавлева, не раз приезжал на уху Михаил Шолохов, иногда заранее извещая о приезде, но чаще попутно заезжая с охоты или рыбалки. Когда он извещал, на берег Дона загодя с дедом ехали бабушка Дуня с Ванюшей. Шолохов особенно любил свежую уху с дымком в ее приготовлении. Они были сверстниками, Кузьма Архипович всего на год старше Михаила Александровича. Пока бабушка Дуня стряпала, Кузьма Архипович много всего рассказывал из своей жизни великому писателю, который умел слушать. Он в тот период работал над романом «Они сражались за Родину» и рассказом «Судьба человека». Поведал Кузьма Журавлев ему и легенду о казаке Степане, на что писатель ответил, что она совпадает с эпизодом его рассказа «Судьба человека», но не сказал с каким именно. Когда рассказ был опубликован в 1957 году в газете «Правда», отец прочел его первокласснику Ванюше, и мальчик узнал тот самый эпизод, о котором говорил Шолохов. Это была сцена допроса комендантом немецкого лагеря Мюллером пленного солдата Красной Армии Ивана Соколова. С тех пор, слова «Честь имею!» обрели в сознании Вани Журавлева вес и силу, а с годами наполнились смыслами и значимостью, стали определяющими в его поступках и поведении.

— Легенду о казаке Журавлеве, — продолжал вспоминать Иван Николаевич, — мой дедушка всегда рассказывал молодым казакам, которых всем хутором провожали на службу или на войну. Такая у него почетная миссия на хуторе была: рассказывать о боевых походах, после чего каждому призывнику вешать на шею крестик на суровой нитке, который хранил казака от смерти. Сам дедушка не раз ходил в военные походы, сначала в качестве казака, а в Великую Отечественную — кавалериста. Он обладал «баклановским ударом», при котором шашка рассекала неприятельского всадника практически пополам — от плеча до крупа лошади. Баклановским ударом обладал и его отец, мой прадед Архип. Не простая судьба у дедушки сложилась. И навоевался, и набедовался, и натрудился… И погиб трагически в 1967 году. В 1906 году родился, а в 1967 — случилось непоправимое. Не пожил, не дождался внуков… Меня не было дома, я уже в институте учился. Поехал мой дедушка один на озеро Каменное, проверять колхозные снасти после урагана. Стоя в лодке, оступился или зацепился за что-то, каюк и перевернулся… Рыбаки говорили, он запутался в сетях, а на берегу ни души. Зови на помощь не зови, шансов не было. Шестьдесят один год всего прожил, царствие ему небесное. На Дону в таких случаях говорят: «слишком рано привязал коня»… Я когда прихожу к озеру на это злополучное место, смотрю на мраморную воду и слышу тихо поющий откуда-то из глубины голос дедушки: «Не для меня придет весна, не для меня Дон разольется...» Он любил эту песню, старинный казачий романс этот, но пел нечасто… Говорил, что в этой песне запечатлена вся судьба его отца, моего прадеда Архипа, о котором мы почти ничего не знаем, кроме того, что жил в Воронежской губернии, много воевал, и что обладал баклановским ударому людей нет родственных уз,… Даже отчества его не знаю. Иван Николаевич включил автомагнитолу, быстро отыскал на сенсорном экране нужную песню, пояснил:

— Вожу с собой диск с донскими песнями. Точнее, не вынимаю его из дисковода.

Салон автомобиля наполнили вступительные аккорды оркестра народных инструментов… Вслед грянул звонкий распевный голос солиста Донского казачьего хора:

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется,

Там сердце девичье забьется

С восторгом чувств – не для меня.

Еще не стих исполненный безысходной горечью финальный минорный аккорд хора, Иван Николаевич поспешно отвернулся, как мне показалось, внутренне скрепился весь, хотел было еще что-то сказать, а не смог, не вышло…

Когда улеглись чувства и мысли, навеянные песней «Не для меня», которая сразу тронула душу, и долго не отпускала, заставила о многом задуматься. Мне вспомнился рассказ Ивана Николаевича о детекторном радиоприемнике. Стало любопытно, какие новости могли услышать тогда Николай Кузьмич и Кузьма Архипович Журавлевы по детекторному радио?

Песня «Ландыши» впервые прозвучала на советском радио в 1955 году. Благо, интернет предоставляет такую возможность, послушать далекое, шутка ли сказать, прошлое столетие, когда нашему герою Ивану Журавлеву исполнилось шесть лет...

«В Большом театре СССР состоялось торжественное заседание партийных, советских и общественных организаций, совместно с представителями Советской Армии и Военно-Морского Флота, посвященное десятой годовщине Победы советского народа вВеликой Отечественной войне».

«Восемь стран Европы подписали Варшавский договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи».

На Байконур прибыли и разбили палаточный лагерь первые строители будущего космодрома».

«В первый полет отправился пассажирский реактивный самолет «Ту-104».

«В газете «Правда» публикуется Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении М. А. Шолохова орденом Ленина за выдающиеся заслуги в области художественной литературы и в связи с 50-летием со дня рождения. Чествование М. А. Шолохова прошли в Концертном зале им. П. И. Чайковского. В зале — жена писателя, Мария Петровна, дети Шолоховых. Вечер вел секретарь правления Союза советских писателей А. Сурков. На вечере выступили: от правления Союза писателей — Леонид Леонов, от Министерства культуры СССР — министр Н. А. Михайлов, от президента Академии наук СССР — В. В. Виноградов, министр просвещения А. И. Каиров и многие другие. С ответным словом выступил юбиляр. Торжественный юбилейный вечер состоялся также на родине писателя, в станице Вешенской Ростовской области».

«Вестник Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина» сообщает, что член-корреспондентом ВАСХНИЛ избран ученый Дона, профессор Новочеркасского зооветеринарного института Пантелеймон Ефимович Ладан.

«Сергей Герасимов и Михаил Шолохов завершили работу над киносценарием по роману «Тихий Дон». Съемки планируется начать летом будущего года».

— А вы видели когда-нибудь россыпи ландышей? — неожиданно спросил Иван Николаевич, и тотчас сам ответил: — Не видели.

— Это правда, — дважды мотнул я головой, сначала отрицательно, затем утвердительно. — Ландыши мне не попадались часто, но россыпи маков, нарциссов, ромашек встречались… Прошлой весной в Хомутовской степи видел море шафрана.

— Какой шафран!.. — воскликнул Иван Николаевич с нарочитым прононсом и даже поморщился. — Шафран, лютик, хохлатка, чабрец, воронец, бессмертник… — все это позже в нашей степи зацветает. А в пойме Дона, только-только спадет весенний паводок, тут как тут являлись россыпи ландыша… Массивы целые! Аромат — божественный! Такое впечатление, как из-под воды появлялись, будто подо льдом еще зацвели и разом явились на свет божий. Не до конца еще даже бутончики раскрылись, а они уже всю пойму белой кипенью заполонили. Мы с друзьями падали навзничь в эту красоту несусветную и катились, валялись, кувыркались, — купались в море ландышей! Правда, недолго, комары и мошкара одолевали. Мы еще и собирали ландыши, сушили и сдавали в аптеку. Не много за них выручали, но на печенье хватало. А вот купаться чаще ходили не к Дону, а к озерам. Метров сто пятьдесят от родительского дома было озерцо, «Дедов баз» называлось. Дальше идти, еще одно огромное озеро Каменное, где трагически погиб мой дедушка. Потом Чиганакское озеро и одноименный хутор Чиганаки. Этот хутор был побольше нашей Воробьевки. Там было электричество. И автолавка туда чаще приезжала с хлебом свежим и товарами первой необходимости, хотя и свой стационарный магазин у них был. И почта, и клуб были: концерты, спектакли кукольного театра проходили и, главное, демонстрировали художественные фильмы, поначалу кинопередвижка приезжала, а затем и своя стационарная киноустановка появилась. В Чиганаки я и увидел впервые в своей жизни кино. Фильмы «Чапаев», «Три танкиста», «Истребители», «Сталинградская битва», «Константин Заслонов», «Звезда», «Встреча на Эльбе», «Падение Берлина», «Кубанские казаки»… И «Тихий Дон» — ту первую, еще немую экранизацию шолоховского романа. Показывали и трофейные кинокартины, копии которых привезли из Германии в сорок пятом в порядке контрибуции. Из зарубежных, особенно запомнилась американская кинолента «Тарзан». После этого фильма местные парни стали повсеместно сооружать «тарзанки», такой веревочный маятник для прыжков в воду. К высокому дереву на обрывистом берегу Дона, или озера, привязывали веревку, вцепившись за которую мы летели с кручи в воду и при этом дико кричали «тарзаном»… Подобно тому, как кричал главный герой фильма, перелетая с дерева на дерево с помощью канатоподобных тропических лиан. При таких прыжках важно вовремя отпустить веревку на излете амплитуды. Это увлечение приобрело тогда масштабы бедствия, не всегда получалось благополучно приводниться… Нас, школьников младших классов, первое время нельзя было оторвать от «тарзанки». Все воробьевские казачата, в том числе и я, мы ходили в Чиганакскую начальную школу-четырехлетку.

Иван Николаевич прервался, внимательно разминулся с чрезмерно навьюченным грузовиком — первым встречным автомобилем на нашем пути:

— С тех пор, как построили трассу «Дон», по этой дороге мало кто ездит. Если надо человеку добраться из Матвеева Кургана в Новошахтинск или Шахты, теперь только через Ростов. Никуда это не годится! Надо возобновлять межрайонное и внутрирайонное автобусное сообщение. Если понадобится — дотировать из бюджета, но восстановить, — посетовал он. Немного погодя, улыбнулся неожиданно теплой улыбкой:

— Да, первый раз в первый класс Чиганакской школы нас повела мать друга, Виктора Бачевского. Мои родители были заняты на срочных работах в лесничестве. Помню, как мы с Виктором, оба с новыми портфелями и букетами астр, шагали утром, подзадоривая друг друга. Три километра надо было идти по берегу озера, к тому же, школа находилась не в центре, а на отдаленном краю хутора. Казаки, казаки, а робели мы с другом перед школой, волновались. Начальная школа помещалась в большом курене раскулаченного до войны кулака. Ну пришли мы, значит. Вручили цветы учительнице, и вздохнули, какое-то сразу облегчение почувствовали. А Татьяна Алексеевна с первой минуты окружила нас таким теплым вниманием, с такой искренней заботой все показала, подробно объяснила, усадила за парты, что напряжение незаметно ушло. Меня посадили с девочкой на заднюю парту. Помню, класс чистенький, аккуратненький, стены выбеленные, на одной из них — портрет Мичурина. Полы выкрашены красной краской, на черно-коричневых партах беленькие чернильницы. Стекла в окнах чистые, как будто и нет их — все сверкало, пахло известью и олифой. И воспоминания о школе остались такими же, светлыми и чистыми. С особенной благодарностью я храню память о первой учительнице, Татьяне Алексеевне Батальчиковой. Добрая, справедливая и одновременно строгая была женщина. Мы ее полюбили, очень уважали, привязались к ней и старались слушаться. Первого сентября она принесла в класс саженец яблоньки, и мы на перемене всем классом посадили эту яблоньку на пришкольном участке. Татьяна Алексеевна сказала: «Пусть яблонька вырастает большой, пусть на ее ветвях вырастают всегда только дружные урожаи яблок, пусть они будут самыми вкусными в вашей жизни, потому что вы все вместе дружно посадили это деревце. Старайтесь, дети, быть такими же дружными и во время учебы, и после школы, когда станете взрослыми. Всякое, конечно, бывало, но мы правда старались поменьше огорчать Татьяну Алексеевну. Иногда казалось, что она заботилась о нас больше, чем о собственных детях. Ее сын и две дочери учились в нашей школе: Иван, Оля и Валя Батальчиковы. Но, бывало, ей хуторяне жаловались, что мы по дороге в школу чужие сады чистим. Как вспомню, сейчас еще стыдно. И главное, зачем лазили? Ведь у каждого дома свой сад был, под деревьями яблоки гнили… Татьяна Алексеевна никогда не оскорбляла никого, не унижала, но у многих ребят, в том числе у меня, мел порой в руке дрожал, когда к доске выходили, так боялись допустить ошибку. Татьяна Алексеевна обладала особым педагогическим даром, безошибочно по глазам определяла тех, кто не выучил урок. Перед ее взглядом провинившиеся испытывали настоящие угрызения совести. Стоило ей только посмотреть на нас — замирали все, даже самые игривые, смешливые и говорливые. Почему улыбаетесь, не верите?

— Верю, верю, Иван Николаевич. У меня первая учительница тоже такая же была, — ответил я с улыбкой.

А сам вспомнил, как мне рассказывал один его коллега, еще по райкомовской работе, в бытность первым секретарем Неклиновского райкома партии: «Ивана Николаевича все считали энергичным и вместе с тем спокойным, раздумчивым, тактичным руководителем. Считали строгим, но справедливым и внимательным к людям. Советоваться с подчиненными, особенно специалистами в своем деле, было для него нормой. Но, кто заслуженно попадал на ковер к Первому, даже самые толстокожие, сгорали от его взгляда. Получить от Журавлева замечание было совестно и неприятно. А выволочку!.. Ходит такой бедняга потом на работу и все время переживает в себе… Вот такой в нем дар сидит, педагогический талант, что ли? Макаренко и Сухомлинский вместе взятые...»

«Не от Татьяны Алексеевны ли, первой учительницы, унаследовал Иван Николаевич педагогический дар?», — думал я и улыбался про себя. А он, между тем, продолжал вспоминать школьные годы с благодарной и благородной любовью. Однажды Иван Николаевич сказал мне: «Надо жить так, чтобы прошлое вспоминать любя»:

— Татьяна Алексеевна — светлая душа, чистая совесть, неутомимой и щедрой души педагог. Ее материнского сердца хватало на каждого ученика. Правда, нас в классе всего-то шестеро было. А во всей школе — двадцать восемь учеников, если память не изменяет. Это в четырех классах. Немало, если вспомнить, что школа начальная, а два хутора в сумме, это примерно восемьдесят пять дворов. Тяжело было расставаться с первой учительницей, и нам, и ей. Помню, под конец летних каникул, когда мы подали уже документы и были зачислены учениками пятого класса Мигулинской средней школы, ко мне домой вдруг приехал на велосипеде мой тезка Иван, сын Татьяны Алексеевны. Привез на багажнике больше полмешка яблок, как выяснилось, первый дружный урожай с той самой яблоньки, которую мы дружно посадили всем классом в первый день учебы в Чиганакской начальной школе. Он сказал очень серьезно: «Татьяна Алексеевна просила тебя поделить между всеми ребятами поровну». Это тронуло тогда очень меня, все выполнил, поделил поровну на шесть частей и доставил всем одноклассникам. Татьяну Алексеевну я часто проведывал до глубокой старости. Бог дал ей большую жизнь, прожила за 90 лет, царствие ей небесное и светлая благодарная память.

Под впечатлением исполненных любовью воспоминаний Ивана Николаевича, мне вспомнилась песня из моих школьных лет, к сожалению, всплыла в памяти только одна строфа, которую я и напел: «Под окном твоим вишни расцвели, детвора щебечет у ворот. И летят, летят в небе журавли, школьными звонками детство нас зовет...»

— Школьными звонками детство нас зовет… — то ли ностальгично, то ли элегично повторил вслух Иван Николаевич. — Вот просто перед глазами сейчас Татьяна Алексеевна… Стоит у входной двери школы и радостно колотит со всех сил школьным звонком… А иных ребят не загонишь в класс, особенно, с большой перемены. Кто-то с «тарзанки» прыгает, кто-то в ножик играет, кто-то в «чику» или в «пристенки» на деньги, кто-то радио слушает… В центре хутора Чигинаки репродуктор на столбе висел, в виде серебристого колокола. А возле него всегда несколько учеников и взрослых, задрав головы, слушали новости: «А что там, на Кубе? Фидель приедет в Москву? Команданте Че Гевары жив?» Даже песня новая появилась: «Куба, любовь моя, остров зари багряной..»

Я не удержался, задорно подпел: «… Песня летит над планетой звеня — Куба, любовь моя!»

Мы оба рассмеялись. Иван Николаевич продолжил:

— Переживали за кубинских революционеров, как за родных. А расходились все от репродуктора, только когда симфонический концерт начинали передавать. Как правило, длинный такой, и скрипучий-скрипучий...

— Занудный-занудный… — поморщился я с ухмылкой, полной понимания. Уличные репродукторы проводного вещания не воспроизводили того диапазона частот, который был необходим для качественного прослушивания симфонической музыки.

— А на дворе стоял?.. — значительно поднял указательный палец Иван Николаевич и на миг застыл… — На школьном дворе стоял тысяча девятьсот шестидесятый год! Я окончил с отличием четыре класса Чиганакской начальной школы.

А мне опять вспомнился самодельный детекторный приемник, и опять охватило совсем не праздное любопытство. Писатель просто обязан учитывать в своих произведениях приметы времени… Захотелось узнать, какие новости доносились до хуторян теперь уже с заводского дюралюминиевого репродуктора, который висел на столбе посреди хутора Чиганаки в шестидесятом году прошлого столетия? Чем жила тогда великая страна Советов, когда нашему герою Ивану Журавлеву исполнилось одиннадцать лет?

В соответствии с постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О подготовке человека к космическим полетам» в СССР сформирован отряд космонавтов из двадцати военных летчиков».

«Энтузиасты со всех концов нашей необъятной страны приехали в 1956 году в Новочеркасск, чтобы среди голой степи возвести гигант энергетики Дона. Развернувшееся с новой силой в 1960 году строительство планируется завершить пуском первого энергоблока Новочеркасской ГРЭС в 1965 году».

«В свете решения партии и правительства по укрупнению колхозов и совхозов, мы смело идем дальше, идем в будущее, смотрим на перспективу, — рассказывает заведующий отделом сельского хозяйства Ростовского обкома КПСС Иван Афанасьевич Бондаренко. — Обком обратился с ходатайством в Министерство сельского хозяйства СССР об укрупнении не только коллективных и советских хозяйств, но и сельхозвузов. В частности, о слиянии Азово-Черноморского сельскохозяйственного института, Новочеркасского зооветеринарного института и Новочеркасского инженерно-мелиоративного института в одну большую сельхозакадемию, что позволит готовить высококвалифицированные сельскохозяйственные кадры в соответствии с постоянно возрастающими требованиями времени».

«Успешно завершился первый в истории полет в космос живых существ с возвращением на Землю: собаки Белка и Стрелка благополучно приземлились 20 августа 1960 года на спускаемом аппарате космического корабля «Спутник-5».

На экраны страны вышла первая серия экранизации романа Михаила Шолохова «Поднятая целина», созданная на «Ленфильме» режиссером А. Г. Ивановым.

На ХIII Международном кинофестивале в Каннах премию «За высокий гуманизм и превосходное художественное качество» получили советские кинокартины «Баллада о солдате» и «Дама с собачкой».

Иван Николаевич вел машину с видимым удовольствием, что говорило о хорошем расположении духа. Внезапно на его лице заиграла волнами молодая улыбка. Не трудно было догадаться, что световые волны эти накатывались с детства, отрочества, юности...

— А в летние каникулы мы на озере пропадали, — с задором вспоминал он. — До посинения купались! До почернения загорали! За водяными лилиями плавали на камерах от «полуторок» и «зисов»… В дальнем конце озера этих кувшинок было видимо-невидимо! А когда на Дон ходили компанией, корабли запускали, парусники в основном. Из коры старых акаций, досок, из листов школьных тетрадей их делали, и запускали в «дальние плавания». Причем, верили, что они обязательно доплывут за три моря. Любимыми играми были футбол, волейбол и баскетбол, в девятом или десятом классе уже, и в гандбол, водное поло играли… Еще в теннис настольный играли, желательно китайскими шариками и ракетками. В пойменном лесу, который местами был непролазным, играли в казаков, шашками из лозы рубились так, что щепки летели. Луки тоже из лозы делали… А лозины потолще и подлиннее служили нам за лихих коней. Но чаще всего, играли в войну, в «наших» и «немцев». Проблема была, все хотели быть красноармейцами, партизанами, подпольщиками, и никто — «немцами» и «полицаями». Приходилось монету бросать, палочки тянуть, считалками определять врага… В войну часто играли, потому что она еще недалеко отошла в историю, еще спиной чувствовалась, то холодом, то огнем обжигала… Хотя не раз и не два прошли с металлоискателями по нашим полям армейские саперы, много тогда разного «скарба» еще после находили хуторские пацаны. Еще больше доставали из-под земли лемеха плугов: солдатские каски, штыки, патроны и гильзы, фляги, фрагменты автоматов и противогазов, гранаты, мины, снаряды… Валом этого смертоносного хлама было! В соседнем лесхозе был случай, когда при посадке сосновой лесополосы, рабочий вонзил посадочный меч прямо в противотанковую мину, погибло три человека… Отец время от времени проводил со мной беседы на эту тему, строго настрого запретил собирать неразорвавшиеся боеприпасы, взял с меня слово. А честное слово в нашей семье — это был закон похлеще писанного. Я сам не искал и не разбирал неразорвавшиеся снаряды, не выковыривал порох из хвостовых зарядов, но однажды присутствовал, когда это делали старшие ребята. Можно было отойти, конечно, но тогда все бы подумали, что ты трус. Для мальчишки из казацкой семьи, это было пострашнее снарядов. А вот в поисках артиллерийского пороха я участвовал. Его можно было найти только в тех местах, где в войну стояли артиллерийские батареи. Это гранулы такие в виде трубочек, мы их «колбасками» называли. Ракеты из этих «колбасок» получались отличные! Кладешь десяток гранул в фольгу, скручиваешь как сигару, ставишь на камень, поджигаешь спичкой нижний конец… И полетели! Зигзагообразный полет такой «ракеты» на высоту до десяти метров приводил нас в неописуемый восторг. А если она вдруг срывалась с камня и начинала непредсказуемо метаться по земле, точно гоняясь за нами — радости не было предела! Да, много воды в Дону с тех пор утекло. Иногда думаю, а было ли все это?

Слушая Ивана Николаевича, я с пониманием улыбался — ох уж этот вечный бег наперегонки со временем!.. Воскрешая в памяти картины детства, отрочества, юности, образы того, какими мы были, какими были наши родители, родные, учителя, друзья, одноклассники, однокурсники, вдруг не без горечи подумаешь: люди мнят, что бежит время… А бегут-то, разумеется, сами люди. Обогнать время еще никому не удалось, разве только в метафорическом смысле. Но люди, особенно подростки, все равно бегут наперегонки со временем. И Ваня Журавлев — не был исключением, как все в подростковом возрасте мечтал поскорее окончить школу и получить аттестат зрелости. Иногда он всматривался в необозримые бурые пески за школой, которые замыкала на горизонте синеющая лесополоса, казавшаяся мальчику рубежной. Ваня воображал и верил, что взрослое будущее ждет его за зыбучими бурунами, сразу за этой лесополосой, надо лишь однажды отважиться шагнуть… И перебежать через эту зыбкую песчаную пустыню.

— А сразу за школой песчаные буруны начинались, — произнес Иван Николаевич так, будто сам удивился. — Или кучугуры, как еще их у нас называют. Там ведь бонитировка почв простая: от хутора Чиганаки через Воробьевку и вниз к Дону — пойменный чернозем. А за Доном сплошной песок до станицы Вешенской, и далее на Калач, в Волгоградскую область — все пески, пески, летучие пески… На нашем берегу меньше, но тоже обширные участки песков были. Летучими их называли. До высадки лесополос, они постоянно перемещались под воздействием сухих восточных ветров со стороны Казахстана, Калмыкии, Астраханских степей… «Астраханцами» их в народе по сей день именуют. Пески были настоящим бедствием, покрывали все больше и больше плодородной почвы. А для нас, детей, это был песчаный рай. Я помню донской песок не только зрительно, но и ступнями босыми. Те, кто вырос на Дону, знают, что в жару босяком на песок ни ногой. А вода в Дону была теплой и почти невидимой, как в хорошем аквариуме. У берега, особенно в затонах, река слегка отдавала тиной, рыбой, беззубками, топяным хвощом, осокой и еще многими запахами, смешанными в один неповторимый дух летнего Дона. Мы с криками и визгами бегали наперегонки по донскому песочку, по прибрежному мелководью, буквально одеваясь в облака брызг. Песок не проваливался под нашими детскими ступнями, а приятно оседал, поэтому даже на пляжах река оставалась чистой. А если специально взрыхлить ногами, взбаламутить дно, течение быстро уносило муть, и вскоре опять можно было видеть стайки мальков в прозрачной прибрежной воде. Вот такой золотой песочек был. А в степи песок, это другое.

Мне не трудно было вообразить «Донскую Сахару», как окрестил кто-то пески Придонья. Впервые я побывал в этих местах еще в студенческие годы. Помнится, был поражен диковинным ландшафтом — бескрайний светло-желтый кварцевый песок с очень скудной растительностью. Местами, пейзаж напоминал настоящую пустыню с палящим зноем, подобием барханов, ветровой рябью на песке… Для полной картины пустыни недоставало разве только верблюжьих колючек. Не верилось, что где-то совсем рядом плескался Дон с его пойменными лесами, дубравами, зелеными лугами, садами и огородами...

Испытал я и коварство «Донской Сахары», когда уже спустя пятьдесят лет, летом 2021 года, мы с Иваном Николаевичем решили наведаться в его родной хутор Воробьевку. Точнее, на то место, где когда-то был хутор. Конец июля тогда выдался аномально жарким, к тому же, был полдень, когда мы свернули с автотрассы Вешенская — Казанская на песчаную дорогу вдоль нефтепровода. Скорее всего, это была служебная дорога для обслуживания нефтепровода. По правую руку — линия электропередач, по левую — лесополоса. А впереди простирались иссушенные жарой ендовые пески. Мелкий, горячий, сыпучий, зыбучий, текучий песок казался без пяти минут расплавом… Мою машину мы предусмотрительно оставили на обочине трассы с Владиславом, водителем Ивана Николаевича.

На автомобиле Ивана Николаевича отправились к его родным «пепелищам»… Вначале машина бежала довольно резво. Но как только мы проехали автономную нефтеперекачивающую станцию, лесополоса закончилась, на дороге появилась колея, которая на глазах углублялась по ходу движения. Через полкилометра за НПС наш кроссовер внезапно понесло, как по льду. Первые горячечные попытки вырваться из песчаного плена только усугубили положение. Колеса зарывались все глубже и глубже, пока машина не села на песок основательно — всем днищем кузова. Что мы только не предпринимали: толкали, откапывали, снижали давление в шинах, бросали ветки кустарника, и снова толкали — все тщетно, колеса вращались, как на катках испытательного стенда.

Иван Николаевич отошел метров на пятьдесят от высоковольтной линии и пытался к кому-то дозвониться. Я отдышался, осмотрелся. Жара стояла несусветная… И все-таки, донские пески — не пустыня, скорее, полупустыня. В пяти шагах от меня расстилался на песке казацкий можжевельник. Подошел поближе, рассмотрел роскошный вечнозеленый кустарник: длинные, обычно изящные боковые ветви заматерели на обжигающих ветрах и укоренились настолько, что никакая буря не вырвет. Рядом отцветал кустистый донской житняк, и тоже намертво вцепился в грунт, казалось, не держался, а сам удерживал своими мочковатым корневищем растекающийся песок. А цмин, или как его называют на Дону — бессмертник, напротив, еще только расцветал, наливался лимонно-желтыми тонами. Его небольшие кустики (или пучки) выглядели так, будто какая-то неведомая сила повтыкала их поглубже в песок, чтобы спасти от палящих ветров. Неподалеку от бессмертника я не сразу заметил полынь с задеревенелыми стеблями. Она росла особняком, небольшим островком, не желая делить свою территорию с другими травами. Все вокруг боролось за свое место под палящим солнцем.

— Вы только посмотрите, что за чудо! — вдруг окликнул меня Иван Николаевич таким голосом, как будто мы в лесу, и он натолкнулся на грибное место. «Неисправимый степняк!», — невольно улыбнулся я.

Чудо предстало перед моими округлившимися глазами, когда я выбрался на ближайший небольшой барханчик. Несомненно, это был чабрец, по-научному — тимьян. Мелкие розово-фиолетовые цветочки вперемешку с зелеными листьями, словно вызов палящему зною, торжествующе жизнерадостно расцвели среди песков. Удивительно символично, что темьян переводится с греческого как «дыхание жизни». Цветы сбились между барханами в небольшие круговины, и смотрелись вызывающе ярко, точно расписные блюдца. Чабрец определенно чувствовал себя здесь как в своей тарелке.

Когда Иван Николаевич дозвонился до главы ближайшего сельского поселения и договорился за трактор, мы посоветовались и решили, что я вернусь к своей машине на трассе: плохо переношу жару, к тому же, у нас была всего одна маленькая бутылочка воды. «Пока трактор приедет, пару мешков чеборца нарву, — произнес Иван Николаевич, с упоением вдыхая душистый аромат «чеборца». Я не ошибся в названии цветов… Уже не впервые он облекал свои чувства в слова донского казачьего говора. — Как услышу этот запах, сразу детство вспоминаю, — продолжал восхищаться он. — У нас дома своя пасека небольшая была, мы с отцом и дедушкой почти каждое лето вывозили ульи на чабрец. С этого места до моей Воробьевки уже рукой подать. Эх!.. — вдруг вырвалось у него с горечью и отчаянием.

Горько, это было видно по лицу, очень горько и обидно было осознавать Ивану Николаевичу, что мы безнадежно застряли в пяти километрах от его детства… Нечасто выпадает ему возможность приехать на Верхний Дон, поклониться родной земле до родительских следов. Глядя, с какой сакраментальностью, с какой трогательной сыновней любовью это происходит, я подумал, что в этом суть Иван Журавлев — всегда сдержанный в чувствах и одновременно до сентиментальности любящий свою малую родину. Надо было находиться рядом, чтобы ощутить и понять — душа его способна на такую сыновнюю благодарность и нежность, когда не достает уже сил остановить слезу. Иван Николаевич отвернулся, пряча глаза, а мне захотелось разделить его чувства, как-то поддержать, сказать ему что-то подбадривающее, солидаризироваться с ним, что ли… Вспомнился любимый нами обоими Александр Сергеевич Пушкин. Я прочел стихи вслух сбивчиво, с натянутыми паузами, мучительно вспоминая подзабытые строки. Главное — они пришлись и ко времени, и к месту:

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Животворящие святыни!

Земля была б без них мертва,

Без них наш отчий край — пустыня,

Душа — алтарь без божества.

Мы еще поговорили какое-то время о «родных пепелищах» и «самостоянье человека», после чего, ударили по рукам, и я отправился в сторону трассы. На глаз, мне предстояло пройти километра полтора. Песок предательски проваливался под ногами, травяные стебли на обочине путали ноги, как сталистая проволока. В округе ни птицы, ни зверя, несусветная жарынь и оглушительная тишина, которую нарушало лишь мое все учащающееся дыхание, а затем и звон в ушах… Первый привал я сделал на автономной нефтеперекачивающей станции под огромным, как волейбольная площадка, навесом, сооруженным, видимо, над подземным резервуаром. Еще два привала отлеживался в лесополосе с кривыми наполовину высохшими деревьями практически без тени. Настолько скудным был выгоревший лиственный покров. Тонкие, покрученные стволы и ветви уродливым видом своим нагоняли уныние. Воздух в посадке был спертым, без единой молекулы кислорода. Удушливо пахло древесной трухой. Но холодок я все-таки ощутил, он пробежал по моей спине, когда до машины уже оставалось метров сто: на дороге увидел свежие разлапистые следы волка… На этом мои хождения по пескам «Донской Сахары» закончились.

Спустя минут десять, с трассы на песчаную дорогу свернул новенький колесный трактор, из кабины мне бросили спасительную бутылку прохладной минеральной воды. Тракторист и водитель Владислав, не останавливаясь, поспешили на выручку к Ивану Николаевичу, который вовсе не ощущал себя в песчаной западне. «Кто вырос в Донской степи, тот чувствует себя в песках, как рыба в Дону», — говорил он мне с шутливой бравадой.

«Летучие пески» стали настоящим бедствием на Дону в конце ХIХ века. Они сдували пахотный слой, порывами уносили с корнями растения, засыпали придонские черноземы, родники, и без того редкие куртины[1] лесов, копанки на огородах… Как только задувал «астраханец», песчаная мгла затмевала солнце. Песок заставлял людей покидать хутора. Бывали случаи, когда полуземлянки, невысокие хаты, пекарки и куреня заносило песком по окна и даже по крышу. В пониженных местах образовались песчаные наносы высотой от 1-го до 4-х метров. Петербургские газеты писали: «Север наш затопляется, заболачивается, а юг поглощают пески».

— Осознали, что с пустыней надо бороться только к 1905 году, — продолжал Иван Николаевич.— Мне отец рассказывал, что до войны попробовали сажать деревья и кустарники, но, кроме лозы и сосен, на песке ничего не приживалось. Тогда начали сначала сажать лозу, а в междурядьях сосенки. А когда саженцы закреплялись в грунте, лозу вырубали, так как она забирала драгоценную влагу. Этот метод оказался действеннее, но все равно принималось мало деревьев. Пробовали сажать березу, о живучести которой ходят легенды, но и она приживалась лишь частично. Дело в необходимых масштабах и сроках не удавалось наладить. Один за другим увольнялись лесничие, не справляясь с решением этой крайне сложной, казалось, неразрешимой задачи. А уже после войны, когда пришли новые люди, они-то и придумали, окружать зоны песков посадками сосны. И такими своеобразными «пятнами», по разработанной технологии, высадили на песках островки сосен. Деревья прижились, «летучие пески» оказались в окружении леса.

— Я читал, что сегодня в Ростовской области под «летучими песками» осталось не более ста гектаров.

— Что-то около этого, — кивнул Иван Николаевич. — Сравнимо с заповедником.

— Уже трудно даже представить, что в начале двадцатого века пески на Дону были реальным бедствием, пожирающим плодородную землю.

Иван Николаевич, внимательно глядя на дорогу, казалось, не услышал мои слова, но тут же снял у меня с языка следующую фразу:

— Еще труднее представить тот гигантский объем работ, который выполнили работники лесничеств, питомников, колхозов и местные жители. И солдат, и студентов, и старшеклассников привлекали на посадку защитных лесополос.

— Остановить «летучие пески», это и было одной из главных задач, которую партия ставила перед лесхозами, воплощая «Сталинский план преобразования природы». Он был опубликован в печати под девизом: «Пусть здравствует и процветает наша Родина!» Даже зрительно помню плакат с этим лозунгом. Отцу, как ударнику социалистического соревнования по высадке лесополос, на каком-то собрании вручили ценный подарок. Этот плакат и часы-ходики с мишками на циферблате. Может, помните такие, с фрагментом картины Шишкина «Утро в сосновом бору»?

— Знаю, как не знать! Наверное, самая популярная модель настенных часов в те годы была, — сразу вспомнил я не только зрительной, но и слуховой памятью цокающие ходики в хате моего деда.

— Да, популярные были. К тому же просты и надежны: утром подтянул гирьки, и никакой тебе батарейки, никакой подпитки не требуется. Раз в два года механизм в керосине промыл, вот и весь уход. А вручил, значит, эти часы моему отцу председатель Ростовского облисполкома со словами: «Чтобы к концу пятилетки, Николай Кузьмич, твои посадки были как этот бор на часах!» — «А где медведей возьмем?» — в свою очередь пошутил отец. — «Был бы лес, а птицы прилетят, — быстро нашелся председатель облисполкома. — И ягоды с грибами вырастут. И цветы. Ну, а без медведей придется обойтись». Помню, когда про этот случай впервые при мне рассказывал отец кому-то из гостей, я расплакался… Медвежат стало жалко. Сколько мне было, года четыре или пять. Мама успокаивала, что медведи обязательно придут, как только наш лес немножко подрастет.

«Сталинский план преобразования природы» был подробно изложен и детально расписан в совместном постановлении ЦК ВКП (б) и Совета Министров СССР от 20 октября 1948 г. N 3960 с длинным названием: «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР». Воплощаться в жизнь это эпохальное без преувеличения постановление начало весной 1949 года, в год рождения Ивана Журавлева. Так что наш герой сверстник этого без преувеличения революционного, не имеющего мировых аналогов проекта. Можно даже сказать, что это судьбообразующее для Ивана Журавлева постановление. Судите сами, в сорок восьмом году, когда постановление вышло, его отец только вернулся с войны. После победы над Германией, воинскую часть, в которой служил Николай Кузьмич, перебросили на Дальневосточный фронт Советско-японской войны. В 1949 году Иван Журавлев родился в хуторе Кукуевском. И в этом же году всем семейством, включая дедушку с бабушкой, переехали на левый берег Дона в хутор Воробьевка, где предварительно нашли работу в только что образовавшемся по этому постановлению лесхозе. Таким образом, молодая семья Журавлевых приехала воплощать в жизнь «Сталинский план преобразования природы». В большинстве своем советская молодежь (Николаю в 1945 году исполнилось 25 лет, а Наталье — 23 года) стремилась приобщиться к великим проектам строительства социализма в СССР. Всесоюзные стройки гигантов советской промышленности и энергетики, возведение новых городов, покорение целины, прокладка железнодорожных и автомобильных магистралей союзного значения… — работы хватало всем.

Было романтическое и созидательное время с пламенной верой людей в светлое завтра. Молодое поколение входило в новую жизнь с энтузиазмом — волна за волной… Они приносили свои знания и личный опыт жизни, свою индивидуальность и энергию созидания. Это было их время, их место под солнцем, это была весна их жизни. «Сталинский план преобразования природы» был как раз таким эпохальным проектом, который, даже не реализованный до конца, он принес стране неоценимую пользу.

Я разыскал в архиве постановление Совета Министров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) (от 20 октября 1948 г. № 3960) и выписал из него все, что относится исключительно к лесному хозяйству Ростовской области, которому и посвятили жизнь родители Ивана Журавлева.

«Совет Министров СССР и Центральный Комитет ВКП(б) отмечают, что часто повторяющимися засухами и суховеями в степных и лесостепных районах европейской части СССР сельскому хозяйству этих районов наносится значительный ущерб. В то же время наукой доказано, а практикой передовых колхозов, совхозов, МТС и районов подтверждено, что при правильном ведении земледелия имеются все возможности получать высокие и устойчивые урожаи сельскохозяйственных культур и создать прочную кормовую базу для развития животноводства. Для этого необходимо всем колхозам и совхозам степных и лесостепных районов на основе многолетнего опыта ряда научно-исследовательских институтов, начиная с 1949 года, приступить к планомерному и широкому внедрению системы агрономических мероприятий по подъему земледелия, основанной на учении виднейших русских агрономов В. В. Докучаева, П. А. Костычева и В. Р. Вильямса, получившей название травопольной системы земледелия, в которую включаются:

а) посадка защитных лесных полос на водоразделах, по границам полей севооборотов, по склонам балок и оврагов, по берегам рек и озер, вокруг прудов и водоемов, а также облесение и закрепление песков;

Совет Министров Союза ССР и Центральный Комитет ВКП(б) постановляют:

I. По созданию системы крупных государственных защитных лесных полос:

1. В целях преодоления губительного влияния суховеев на урожай сельскохозяйственных культур, предохранения от выдувания плодородных почв Поволжья, Северного Кавказа, центрально-черноземных областей и улучшения водного режима и климатических условий этих районов признать необходимым создание в течение 1950 — 1965 годов следующих крупных государственных лесных полос:

Государственной защитной лесной полосы Воронеж — Ростов-на-Дону по обоим берегам реки Дон шириной по 60 метров и протяженностью 920 километров;

Государственной защитной лесной полосы в направлении Пенза — Екатериновка — Вешенская — Каменск на Северном Донце, на водоразделах рек Хопра и Медведицы, Калитвы и Березовой, состоящей из трех полос шириной по 60 метров каждая с расстоянием между полосами 300 метров и протяженностью 600 километров;

Государственной защитной лесной полосы по обоим берегам реки Северный Донец от гор. Белгород до реки Дон шириной по 30 метров и протяженностью 500 километров.

Создание указанных государственных защитных лесных полос возложить на Министерство лесного хозяйства СССР.

Обязать Министерство лесного хозяйства СССР приступить с 1949 года к работам по посадке государственных лесных полос.

2. При создании государственных защитных лесных полос рекомендовать следующие древесные и кустарниковые породы:

ж) для государственной защитной лесной полосы по берегам реки Дон: главные — дуб, береза, сосна, ясень, тополь, лиственница сибирская; сопутствующие — клен остролистный, клен татарский, вяз обыкновенный, груша, яблоня, рябина, вишня, липа мелколистная; кустарниковые — лещина, жимолость татарская, скумпия, акация желтая, облепиха;

III. По закреплению и облесению песков:

27. В целях преграждения передвижения песков в степных и полупустынных районах на плодородные земли Поволжья, Северного Кавказа, центрально-черноземных областей и Украинской ССР обязать Министерство лесного хозяйства СССР в 1949 — 1955 годах произвести закрепление и облесение песков на площади 322 тыс. гектаров со следующим распределением по республикам, краям и областям:

Ростовская область: 1949 г. — 0,3 тыс. га, 1950 г. — 3,3 тыс. га, 1951-1955 гг. — 15,4 тыс. га.

28. Для облесения песков рекомендовать следующие древесные и кустарниковые породы:

б) в степной зоне — сосна обыкновенная, сосна крымская, акация белая, дуб, тополь, абрикос, шелковица белая, акация желтая, скумпия, лох узколистный, жимолость татарская, ива, аморфа;

32. Обязать Министерство лесного хозяйства СССР организовать в 1949 — 1950 годах дополнительно 60 лесных питомников, из них в Ростовской области — 6.

33. Обязать Министерство сельского хозяйства СССР, Советы Министров республик, крайисполкомы, облисполкомы, обкомы и крайкомы партии организовать дополнительно 60 государственных лесных питомников, из них: в 1949 году — 32 и в 1950 году — 28, из них в Ростовской области — 3.

Под стать великим проектам были и люди, которые с энтузиазмом строили будущее, прежде всего, для своих детей. И пусть это была несбыточная мечта, пусть целеполагание было неточным… — направление было правильным. И тут я еще раз повторю слова Ивана Николаевича Журавлева: «В слово «коммунизм» люди тогда вкладывали не мечты о манне небесной, а понятное желание жить по-человечески».

Иван Николаевич все больше молчал, смотрел на дорогу, изредка поглядывая в боковое окно, где проплыл в степной дали, как мираж, небольшой одинокий погост, судя по высоким деревьям, довольно старый.

— Скорее всего, хутор был, — задумчиво предположил он. — Хорошо, что сосной засажено кладбище, могилы меньше зарастают. А в других местах ни хутора, ни погоста. — Подумав немного, возможно, вспомнив наш недавний разговор, обратился ко мне: — Если я скажу, что низко склоняю голову перед памятью дедушки и бабушки, отца и матери, родителей жены, перед всеми довоенными поколениями… Не пафосно будет?

— Это правильный пафос, — ответил я.

— Вот и мне так кажется. Эти поколения победили и на всех военных и трудовых фронтах. И вот что поразительно, при всем при этом, они не ожесточились, не огрубели, не выгорели, а сумели сохранить живое сердце, радость жизни, воспитать в нас, своих детях и внуках, жизнелюбие и трудолюбие, жажду к знаниям и стремление к культуре, духовности, тягу к искусству, к литературе и поэзии. Уходят из жизни люди, уходят целыми поколениями… Вот и Донской писательский полк уходит. Так его называл Шолохов. Каждый год донские писатели собирались на дне рождения у «комполка» Шолохова, и каждый «командир роты» давал отчет о том, что написано, что опубликовано. После смерти Шолохова, в положенный день, весь донской писательский полк собрался без приглашения, но отчитываться уже было некому. Личный состав Шолоховского полка поредел… Безвременно как-то поредел, — совсем не пафосно завершил Иван Николаевич.

Уже не впервые я заметил, как болезненно изламываются его брови, когда неожиданно приходят к нему печальные воспоминания.

— Раньше, когда дети с нами жили, — тихим теплым голосом продолжал он, — мы каждый год всей семьей, с друзьями посещали шолоховские места. Дети должны знать все о земле, на которой родились и живут, о людях, которые делают эту землю знаменитой. Долг родителей все это им рассказать и показать, как рассказывали мне когда-то отец и дед о встречах с Шолоховым, который приезжал несколько раз к дедушке на уху.

И опять мой Иван Николаевич умолкает, думает о чем-то своем, а впереди бежит, бежит, бежит степная дорога… В зеркале заднего вида та же дорога убегает, убегает, убегает за горизонт… — стремительно уходит в прошлое все, что только что, один мигназад, было еще настоящим.

Давно исчезнувшие с карты верхнедонские хутора Воробьевка, Бровский, Богомоловский, Дубовой, Чиганаки… — живут в памяти сердца нашего героя. В Донской степи все родовые корни Ивана Журавлева — все без исключения близкие ему люди родились в казачьих хуторах и станицах. Настоящие степняки, донцы — до корней волос, до мозга костей донские казаки-хлеборобы. Отец, дедушка и бабушка — родом с хутора Бровский, мать — с хутора Богомоловский, жена — с хутора Дубовой… В хуторе Кукуевском, что на правом берегу Дона, родился 15 января 1949 года и наш герой Ваня Журавлев.

Детство и отрочество Ивана Журавлева прошли на левобережном хуторе Воробьевка — живописном уголке Верхнего Дона, окруженном пойменным лесом, луговинами, озерами и озерцами. Со временем многие донские деревни и хутора по разным причинам исчезали, люди расходились кто куда.

В советское время неперспективные хутора организованно переселялись в районные центры, большие станицы и села. В семидесятые годы частью переселились в ближайшие станицы, а частью разъехались по всей стране жители хуторов Чиганаки и Воробьевка.

Хутор Кукуевский, где родился наш герой, — сохранился до сегодняшних дней. Административно он вошел в Казанское сельское поселение Верхнедонского района Ростовской области и насчитывает 754 жителя. Когда я впервые увидел список названий восемнадцати хуторских улиц, проникся уважением к землякам нашего главного героя. Вслушайтесь, уважаемый читатель, в звучание этих имен собственных, но не по алфавиту и не по отдельности, а сразу во весь исторически сложившийся ряд улиц: Донская, Степная, Придонская, Садовая, Октябрьская, Кавалерийская, Комсомольская, Коммунаров, Советская, Школьная, Колхозная, Победы, Мира, Ветеранов, Молодежная, Спортивная, Аграрная… В этой исторической последовательности названий хуторских улиц нельзя не заметить преемственности поколений…

Все эти улицы, все до одной, выходят в степь… О, матушка Донская степь! Скольким сыновьям и дочерям своим ты дала место под солнцем, дала хлеб и кров в хуторах и станицах твоих, скольких донцов вывела в люди по степным дорогам своим? И наш герой, Иван Журавлев, родился в лоне Донской степи, получил здесь образование, создал семью и обрел главное дело жизни. В Донской степи все его родовые корни, все профессиональные и научные интересы, здесь его душа и сердце, здесь проросли все сущности, смыслы и ценности его жизни. Донская земля — главное поприще жизнедеятельности Ивана Николаевича Журавлева, доброго и благодарного сына Дона и России.

По дороге на малую родину Ивана Николаевича мне неожиданно пришла мысль, которой немало удивился: как раньше я не подумал, что линия судьбы моего героя проходила по двум мирам — шолоховскому и чеховскому? Иван Николаевич родился и вырос в исконно шолоховских местах — хутора Кукуевский, Воробьевка, станица Мигулинская, куда мы направлялись, а обрел вторую родину и главное дело жизни в заповедных чеховских местах — Таганрог, Весело-Вознесенка и, конечно, село Покровское, откуда мы выехали ранним утром. Данное обстоятельство, конечно же, не могло не сказаться на формировании личности Ивана Журавлева. Эти два великих писателя — «противоположные близнецы», как их называют иногда литературные критики, утверждая, что одного нельзя понять без другого, что к одному нельзя прийти иначе, как через другого.

— Чехов и Шолохов, это для вас, должно быть, больше, чем писатели? — спросил я, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

— На произведениях Шолохова я вырос, — не сразу отозвался Иван Николаевич. — Правильнее будет сказать, я жил в казачьем мире его произведений со своими родными, друзьями, соседями, хуторянами, одноклассниками. Жил на родной земле с родной природой. Мне кровно близок шолоховский мир, который, как вы понимаете, населен моими реальными земляками.

Я хорошо понимал это его лирическое отступление, оно напоминало мне самого Шолохова: «Я жил и живу среди своих героев. И это, пожалуй, главное… Мне не нужно было собирать материал, потому что он был под рукой, валялся под ногами. Я не собирал, а сгреб его в кучу».

— Я в казачьем курене вырос. Поначалу, правда, когда мы только переехали в Воробьевку, отец с дедом соорудили временный небольшой флигелек. Пекарками такие на Дону называли.

— Отдельная от дома кухня. Плетнёвая мазанка, — уточнил я.

— Да, обычно такие пекарки казаки строили во дворах, как подсобные помещения, чтобы молоть в них на ручных жерновах кукурузу, пшеницу, рожь, выпекать хлеб. Ну а мы там жили, пока построились основательно, срубили курень. Стены, плетенные из лозы и обмазанные с двух сторон глиной. Две комнатушки и сенцы с кладовкой. Глиняный пол, опять же. Воду брали из копанки на меже огорода. Над ней был журавль. Обычно из копанок воду рукой доставали, но дед мой сказал: «Мы Журавлевы, нам без «журавля» нельзя». И соорудили. А если копанку подтопляло или заливало дождями, мы к колодцу ходили, метров восемьсот от двора. Обстановка в нашей пекарке была самая скромная. Приземистая русская печь в большей комнатке, посуда хранилась частью на лавке, частью в нише под печью. Рядом в углу стоял рогач и корчажка, с другой стороны — ведро с питьевой водой и алюминиевая кружка. В углу стол. Широкая лавка вдоль стены. Табуретки. Веретено. Кровати из досок, матрасы из соломы, покрытые черно-серым рядном. И представьте себе, очень уютная была хатка. Зимой — теплынь, летом — прохлада.

Я подумал: «Маленькая пекарочка, а для Вани Журавлева — целый мир с особым укладом и бытом — теплый и светлый мир. Мне это было близко и трогательно, ведь и на меня в детстве оказала большое эмоциональное влияние хата моего дедушки, где я гостил время от времени.

— Так что я съел не один пуд соли с казаками. Слышал, как они гутарили по-старому еще, — продолжал Иван Николаевич короткими, отрывистыми фразами, как говорят обычно люди, когда хотят непременно что-то донести до собеседника. — Дедушка на донской говор нередко переходил, особенно, когда сердился на кого-то, или, наоборот, радовался чему-то. Вот если взять рассказ «Судьба человека», послевоенную часть, то его строки — это тропинки моего детства, я бегал по ним босяком… Понимаете? Я не был, к счастью, сиротой, как герой рассказа, мой тезка Ваня. У меня, слава Богу, были замечательные родители, дедушка с бабушкой. Но я жил на одной земле и практически в одно время с Ваней. Мы были детьми одного послевоенного времени. Уверен, если бы Шолохов продолжил рассказ, Иван Соколов обязательно поступил бы в Донской сельскохозяйственный институт.

Я не без иронии спросил:

— А чеховский ваш тезка, Ванька Жуков, он тоже бы поступил в Донской сельхозинститут?

Иван Николаевич благодушно усмехнулся:

— Это тот, что письмо «на деревню дедушке» писал? Судя по письму, как он сердобольно просился у деда, чтобы забрал его обратно из города в деревню, вполне возможно. Кому же в аграрных вузах учиться, если не сельским ребятам.

Он говорил это серьезно, несколько ниже и быстрее обычного, как бы подчеркивая интонацией значение произносимых слов:

— Чехова я полюбил в институте, когда прочел повесть «Степь». Но я бы зауважал Антона Павловича за одно только его высказывание, полностью совпадающее с моими убеждениями и жизненным опытом: «Если каждый человек на куске своей земли сделал бы все, что может, как прекрасна была бы Земля наша». Просто и доходчиво, как говорится, двух мнений быть не может.

— Большекрепинская! — успел я прочесть вслух мелькнувший дорожный указатель.

— Да, Большая Крепкая, как ее в чеховские времена величали по названию реки, — преодолевая ухабы, морщась от скрежета под днищем автомобиля, с натиском выговаривал Иван Николаевич.

Слобода Большекрепинская вырастает в степи из размытых дымкой каменистых, серо-бурых холмов… При въезде, прежде чем предстать многодворным поселением, слобода открывается подобно выселку: по правую руку мелькают первые сады, первые черепичные и шиферные крыши выбеленных хат и хаток, краснокирпичных домов и домиков, по левую — серо-зеленые бугры и бугорки, холмы и холмики, пока прямо перед машиной не возникла череда коров… Иван Николаевич резко притормозил, остановился, терпеливо, можно даже сказать, почтительно пропускал стадо.

— Ну, как вам такая экзотика? Где сейчас еще можно встретить коровушек-пешеходов? А если постоять тут, думаю, и гусей, индюков можно встретить на этом перекрестке, — замедленно говорил Иван Николаевич, внимательно рассматривая животных. По глазам было видно, что он любуется, что любовь эта из его детства, что она и привела его в сельхозинститут на зоофак… Он любит животных без сюсюканья, но с твердым убеждением, что они братья наши меньшие. Иван Николаевич сказал мне однажды замечательную фразу: «Деревья — братья наши старшие, животные — братья наши меньшие».

— Большекрепинская, это отправная точка, с которой надо начинать знакомство с биографией Чехова, — убежденно и убедительно рассказывал Иван Николаевич с увлеченностью любящего свою профессию экскурсовода. — А не из Москвы, Подмосковья, Ялты или даже Таганрога, где он родился и вырос. Мало кто знает, к сожалению, что сюда, в Большую Крепкую, в 1844 году, спустя три года после освобождения от крепостной зависимости, переселился из Воронежской губернии вместе с женой, Ефросиньей Емельяновной, и младшим сыном Митрофаном дедушка Чехова, Егор Михайлович.

Иван Николаевич быстро оглядывается в разные стороны, что-то ищет глазами.

— Да-а-а… — протягивает он и с полминуты задумчиво смотрит на дорогу. — Здесь, в поместье графа Ивана Матвеевича Платова, его взяли на работу писцом. Видимо человек он был достаточно грамотный по тем временам, заслуживающий доверия, с деловой хваткой, поскольку очень скоро его назначили управляющим имения. Кстати, в Большекрепинской, в доме священника родился старший брат Антона Чехова — Александр. Это у них уже новая церковь, а во времена Чехова была другая, тоже каменная и тоже названа в честь праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Ее перед войной разобрали. Так вот при той старой церкви служил знаменитый на всю округу звонарь, и славился он тем, что умел вызванивать на колоколах гопак, на радость слободским танцорам и детям.

Иван Николаевич замолчал на минуту, а потом вдруг засмеялся тихо, но так заразительно, что и мои плечи в резонанс стали сначала подергиваться, а затем и содрогаться от смеха. Мы оба живо представили себе звонаря, отбивающего на колокольне гопак, скачущим, пляшущим, топчущим пятами ног подрясник.

— А вон там, — переключил мое внимание Иван Николаевич, — куда коровок погнали, дорожный указатель видите? Это на Плато-Ивановку. Тут одиннадцать километров всего. Раньше это село называлось Княжее. Поработав недолго в Большой Крепкой, Егор Михайлович по распоряжению графини переселился в Княжее на должность управляющего имением ее дочери, княгини Голицыной. Это было, конечно, понижение в службе, видимо не сошлись характерами они с графиней. Княжье — запущенное имение было, ни князь, ни княгиня, получившая село в приданое, жить там не пожелали. Вот в Княжее и приезжал нередко Чехов, посвятив этим местам немало рассказов.

— Немало, — согласился я. — Правда, его впечатления от этих мест разбросаны по многим произведениям. Я читал, они с братом целый день сюда с Таганрога на подводе добирались.

— А мы? — Иван Николаевич бросил беглый взгляд на часы. — А мы — за час. Если бы дорога не разбитая, за сорок минут бы доехали. Шестьдесят километров всего от Покровского.

В тот день я совсем не ожидал, что попаду в Большекрепинскую, не знал даже, что она нам по пути. Поэтому сразу увлекся местностью, вспоминая Чехова, который в 1898 году писал об этих местах Иорданову, городскому голове Таганрога: «Это фантастический край. Донецкую степь я люблю, и когда-то чувствовал себя в ней как дома, и знал там каждую балочку. Когда я вспоминаю про эти балочки, шахты, Саур-могилу, рассказы про Зуя, Харцыза, генерала Иловайского, вспоминаю, как я ездил на волах в Криничку и в Крепкую графа Платова, то мне становится грустно и жаль, что в Таганроге нет беллетристов и что этот материал, милый и ценный, никому не нужен».

— У его старшего брата Александра, — увлеченно начал рассказывать я… — Он, кстати, родился здесь, в Большой Крепкой, в доме священника. Так вот у Александра есть воспоминания, как они с Антоном в Княжей рыбачили у берега с корыта, чтобы можно было подальше забрасывать удочки. Со спины к ним однажды тихо подкралась бабушка Ефросинья и толкнула корыто ногой. Братья под ее смех перевернулись, изрядно испачкавшись в болоте. Когда Антон выбрался на берег, ничем не выказывая обиды, сразу направился прямиком к господскому дому. Бабушка подумала, переодеваться. Но внук, зайдя в гостиную в грязной и мокрой одежде, плюхнулся на новенький диван, с которого бабушка пылинки сдувала. Боже упаси, кому присесть на него, разве только по большим церковным праздникам. Придя с реки, Ефросинья Емельяновна устроила такой скандал, что на утро Антон запросился обратно домой в Таганрог. Но дед ни лошадей не дал, ни денег на извозчика.

Иван Николаевич неодобрительно хмыкнул:

— Пойми тут, в одних воспоминаниях пишут, что дед Чехова был прижимистым, из получивших вольную мужиков. Еще и самодуром был, пишут, и деспотом. Другие говорят, что был очень религиозным и гостеприимным, души не чаял во внуках, днями их катал на пролетке по графским полям. Я думаю, он был рачительным, думающим, хозяйственным, расчетливым человеком с деловой хваткой. Известно, что Егор Михайлович возил мясо в Ростов, продавал подороже и разницу собирал на выкуп своей семьи. К тому времени у него было пять сыновей и дочка. Если не ошибаюсь, по семьсот рублей за душу выкупил. Четыре тысячи двести целковых за всех — состояние зажиточного крестьянина по тем временам!

— Разные суммы называются, Иван Николаевич! И три тысячи, и три тысячи пятьсот… Дочь якобы помещик Чертков отдал без денег. Похоже на правду, Чертков был интеллигентный человек передовых взглядов, как тогда говорили. Он же и выучил Егора Михайловича грамоте и рисованию. У него был дар художника, неплохо рисовал иконы. По воспоминаниям Ольги Книппер, Антон Павлович не расставался всю жизнь с иконой, написанной дедом.

— Вот видите! Это еще одна статья его доходов! — выразительно поднял указательный палец Иван Николаевич. — В любом случае, Егор Михайлович заслуживает уважения. Выкупить семью из шести человек за двадцать лет до отмены крепостного права, это стоило больших трудов! И потом, неспроста же графиня Анна Платова его писарем взяла, а затем и управляющим имения назначила.

— Как быстро назначила, так быстро и сместила, — неуверенно вспоминал я подробности.

— Это правда. Но после длительной размолвки, онавсе же послала экипаж за ним в Таганрог, где он жил у сына Митрофана, и вернула Егора Михайловича в Княжее. Возможно, желая сгладить старику обиду, графиня позволила ему занять господский дом дочери, княгини Марфы Ивановны Голицыной, проживавшей в то время с семьей в Ялте. Только неуютно видать было старикам в барских покоях. Егор Михайлович построил рядом с усадьбой просторную, но простую мужицкую хату, где они с женой и поселились. Но я о другом хотел вам рассказать.

Иван Николаевич принял на обочину и остановил машину. Задолго до этой поездки я успел заметить, что он неплохо разбирается в истории, но что история его пристрастие? Он был серьезно начитан и с удовольствием делился своими историческими познаниями. Заглушив двигатель, Иван Николаевич развернулся вполоборота ко мне и стал увлеченно рассказывать:

— В этой Большекрепинской, тут целый клубок исторический напутан! Во-первых, граф Иван Матвеевич Платов, получил оба имения, Большая Крепенская и Княжее, в наследство от отца генерал-майора Платова...

— Атамана Платова? — спросил я, сопоставив инициалы отца и сына Платовых.

— Атамана, — глядя мне в глаза, улыбался Иван Николаевич. — Село Княжее, или Плато-Ивановка, дорожный указатель которого мы только что проехали, основал генерал-майор Матвей Платов в отдел для своего сына, участника Отечественной войны 1812 года, старшины Ивана Платова. Я когда-то поинтересовался, мой тезка все-таки. Так вот, после смерти отца, граф Иван Платов владел всеми его имениями в Екатеринославской губернии, включая слободу Весело-Вознесенку на северном берегу Таганрогского залива Азовского моря.

— Где центральная усадьба вашего хозяйства? — несколько удивился я такому совпадению.

Иван Николаевич лишь довольно улыбался в ответ. Ему нравится приятно удивлять друзей, главным образом гостей, малоизвестными достопримечательностями Ростовской области. Боже мой, сколько же тут всего вместилось! На карте границы Ростовской области глядятся такими очертаниями, точно они высечены, вырублены топорами и саблями, мечами, алебардами и палашами, выколоты копьями и стрелами… А города, точно воронки разорвавшихся ядер или мин означены. И все это история России, русского оружия, которую надобно не только благодарно принимать, но и всячески пользовать для защиты рубежей государства Российского.

В «Сборнике документов Войска Донского» (1905 г.) говорится о том, что земли Донского края и Приазовья отошли к России в результате победоносной войны над Турцией в XVII веке. Заселение Приазовских земель началось в конце XVII века в царствование Петра I. Первопоселенцами были донские и запорожские казаки. Они селились вдоль берега Азовского моря, рек Миус и Мокрый Еланчик. При устье реки Мокрый Еланчик и был расположен небольшой хуторок, который при-надлежал казаку Заичкину, который продал его есаулу Попову, а есаул уже продал Матвею Ивановичу Платову. Поскольку первое письменное упоминание о поселении относится к году 1792-му, то эта дата и была принята условно за год основания Весело-Вознесенки. Название слободы менялось с годами: Еланчинская, Мокро-Еланчинская, Еланчинская Платовская, Платово, Весёло-Вознесенка… С 1805 года владельцем поселения являлся атаман Войска Донского Матвей Иванович Платов, который много сделал для развития села. С 1805 по 1920 годы село носило его имя — слобода Платова Весело-Вознесенской волости. С 1920 года слобода стала называться Весело-Вознесенкой.

— Иван Платов уволился со службы по состоянию здоровья. Что-то на охоте, зацепил за ветку курок ружья или… Короче говоря, случайным выстрелом повредил себе глаз и лицо. С тех пор почти не показывался в светском обществе, проводил время в своих имениях. Кстати, отсюда он иногда выписывал в дар бедным казакам лошадей и домашний скот.

— Видно, достойный человек был, сын легендарного атамана. Но по масштабу личности с отцом, конечно, не сравнить.

— Что вы! Нет, конечно! Матвей Платов — это легенда Дона, гордость России! Уже одно то, что он, генерал от кавалерии и атаман Войска Донского, своим указом от 31 декабря 1804 года перенес столицу Войска Донского из Черкасска в Новочеркасск — одно это стяжало ему место в истории Дона и России.

— А по какой причине перенесли?

— Наводнения… Основная причина — ежегодные наводнения, ужасно разрушительные. А Новочеркасск, как вы знаете, стоит на возвышенности. На самой высокой точке города благодарные потомки возвели собор и памятник атаману. Вы, конечно, видели памятник Платову в Новочеркасске?

— Атаман-вихрь! — произнес я с нарочитой лихостью и сходу прочитал величальную строфу Василия Жуковского:

Хвала, наш Вихорь-атаман,

Вождь невредимых, Платов!

Твой очарованный аркан

Гроза для супостатов.

— Да, вихорь, гроза для супостатов… — повторил Иван Николаевич. — Но он был «вихрем» также и в созидании, очень деятельно и добросовестно потрудился, послужил Донскому краю, особенно, Донскому казачеству.

Об атамане Донского казачьего войска, генерале от кавалерии Матвее Ивановиче Платове, который принимал участие во всех войнах Российской империи конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века, я знал еще со студенческих лет, когда учился в Донском сельхозинституте под Новочеркасском. В контексте нашего повествования правильнее всего рассказать немного о периоде, когда после смерти атамана Орлова в 1801 году Войско Донское возглавил наказной атаман Матвей Иванович Платов. Именно он провел глубокие реформы, окончательно сформировавшие само сословие донских казаков с их культурно-бытовыми, этническими, фольклорными и укладными особенностями. В бытность Матвея Ивановича Платова атаманом сформировались и главные отличительные черты донского казачества как военного сословия:

— особый порядок отбывания воинской повинности;

— освобождение от подушной подати;

— освобождение от рекрутской повинности;

— освобождение от государственного земского сбора;

— право беспошлинной торговли в пределах войсковых территорий,

— особые права на пользование государственными землями и разными другими угодьями, как то: рыбная ловля в донских реках и озерах, курение вина и т. п. Главная обязанность у казаков была одна — быть готовым на службу, имея свое оружие, одежду и коня.

— А кто автор стихов о Платове, которые вы сейчас прочли? — поинтересовался Иван Николаевич.

— Жуковский.

— Тот самый? Друг Пушкина?

— Тот самый, — кивнул я.

— Как все переплелось… — помотал головой Иван Николаевич.

— До обидного несправедливо забыта, заброшена в захолустье эта слобода, — упавшим голосом проронил я, когда мы тронулись с места, чтобы продолжить наш путь по степи. — Сколько великих русских имен сплелось в только в одной небольшой слободе, сколько судеб пересеклось… Здесь, кстати, и реки степные сливаются, Крепкая и Тузлов.

— Я слышал, что в местной школе есть музей, — несколько отвлеченно отозвался Иван Николаевич, кивнув головой вправо, где в голых деревьях сиротливо мелькали темные окна двухэтажного здания типовой советской школы, построенной на том же месте, где когда-то стояло имение Платова.

— Что может в этом вопросе школа, — вздохнул я, — здесь, как минимум, должен быть филиал Таганрогского музея-заповедника А. П. Чехова с хорошей подъездной дорогой.

Переехав мост через реку Крепкую, мы снова выехали в степь, направляясь теперь уже в слободу Родионово-Несветайскую, за которой заканчиваются чеховские заповедные места и начинаются места шолоховские: города Шахты, Каменск-Шахтинский, Миллерово, слобода Кашары, станицы Каргинская, Вешенская...

— В Большекрепинской, — кивнув головой назад, заговорил Иван Николаевич, — мне показалось… Издали точно сказать не могу. Но очень похоже, что здесь такая же школа, такой же типовой проект, как в станице Мигулинской, где я добывал аттестат зрелости. Чем-то тронул меня фасад здания, когда мы там проезжали. Что-то очень знакомое и далекое промелькнуло в деревьях.

— Очень может быть, — инстинктивно оглянулся я, когда слобода уже скрылась за горизонтом. — Слобода Большекрепинская, как и станица Мигулинская, были в прошлом райцентрами. А типовое проектирование в советское время применялось повсеместно. Давно хотел поговорить, Иван Николаевич, о периоде вашей учебы в станице Мигулинской. Это же целых шесть лет жизни… Школьные годы — это жизнь в жизни!

Мажорное мое упоминание о школе вызвало у моего почтенного собеседника поначалу минорные эмоции, которые кратко можно охарактеризовать пушкинской строкой: «Иных уж нет, а те далече...»

— Увы, рано ушли из жизни многие мои учителя и одноклассники. — Другие, разъехались по всей стране, а теперь еще и по всему свету. Безвременно, в шестьдесят пять лет, ушел из жизни мой лучший друг Витя Бачевский. Царство ему небесное. С первого по десятый класс мы с ним были не разлей вода: уроки вместе делали, на велосипедах гоняли, ходили в кино, на Дон — чебака ловить. В первую очередь все-таки учились, конечно. Но и рыбачили, мечтали, дурачились вместе, искали приключения, одним словом. Однажды решили исследовать мигулинские подземелья. Взяли фонарики, перекусить, оделись попроще, поскольку пещеры вырублены в меловой скале. Поехали на велосипедах, это в нескольких километрах от станицы Мигулинской. Приехали, значит, несколько лазов нашли почти сразу. Протиснулись в один из них — тупик. Полезли в другой — оторопь взяла… Нет, мы, конечно, знали, что это древний подземный монастырь. Но одно дело знать, другое — увидеть при свете карманного фонарика… Время основания подземной обители нам было неизвестно, но по преданию мы знали, что пещеры существуют столько же, сколько и само поселение Мигулинское. А это где-то шестьсот лет на то время.

В прошлые века на южных рубежах Руси было неспокойно, а подземный монастырь не так легко обнаружить, зато легко заманить врага в западню. И мы убедились в этом с Виктором, попались в ловушку. В пещере есть такой ход, который ведет вглубь скалы, а потом возвращается, что-то вроде заячьей петли… Вот мы с Виктором и запетляли в меловых катакомбах с так называемыми отнорками, нишами, тупиками, заваленными старыми ходами, кельями, галереями, лабиринтами и даже колодцем. Заблудились, но неожиданно для себя и вышли на белый свет, когда батарейки в фонариках почти сели… Испугались, конечно, но не до такой степени, чтобы забыть про мел для школы. Нашли самый чистый и белый пласт мела, отрубили килограмма три и на другой день принесли в учительскую. Учителя говорили, что это был самый лучший мел, которым они писали. Позже, мы узнали от краеведов и старожилов, что эти катакомбы находятся внутри меловой горы на высоте восемьдесят метров над Доном и состоят из двух пещер — старой и новой. Общая протяженность старой пещеры, точно помню, сто двадцать метров, а новой, более двухсот. Мы готовили еще одну экспедицию за мелом, но что-то не сложилось, не помню уже. Так что мы с Виктором еще те искатели приключений были. Уже когда сдали все выпускные экзамены и готовили в школе программу выпускного вечера, запомнил на всю жизнь этот эпизод… Садимся мы с Виктором после обеда в моторную лодку, которую мне уже доверял тогда отец, я — за руль, Витя — за баян, и давай туда-сюда вдоль берега утюжить, задрав носы свои и лодки. Да еще я рулем «вальсирую», скользя по воде с вальсовыми поворотами и переносами веса с борта на борт… Виктор замечательно играл вальс «Дунайские волны», который он называл «Донскими волнами»… Лодочный мотор заглушал, конечно, мелодию баяна, но все равно было слышно на берегу, где гуляли девчонки с нашей школы. Смотрят они на нас, смеются, машут руками, кричат аж пищат: «Эгей, портовики! Покатайте!» Учеников, которые на лодках и каюках переплывали с левого берега на правый, мигулинцы прозвали «портовиками». И мы, сколько вмещалось девушек, столько и катали с музыкой по Дону так, что лодка черпала бортами воду. И перегруз, и опасные крены, и наша показная бесшабашная лихость.

— Старшеклассникам свойственно стремление иметь успех у сверстников, тем более, у сверстниц, — сказал я, вспоминая свои школьные годы.

— Как только мы не перевернулись, до сих пор в холодный пот бросает! А уже на берегу Виктор Бачевский играл «Школьный вальс», и все выпускники пели, кто грустно до слез, кто весело до слез.

— Хорошая песня, и слова, и музыка замечательные — память сердца раскрывают, — говорил я в ответ, вспоминая свой выпускной вечер. — Хочешь не хочешь, эта песня возвращает в школьные годы. Слушаешь, и словно бежишь босиком по памяти с первого по десятый класс.

Иван Николаевич вдруг начинает читать стихи, и при всей образной простоте строф, ты вдруг чувствуешь, как что-то всколыхнулось в глубине души, или в глубине сердца, или в глубине памяти… И расступается что-то внутри, и вдруг открывается вся в акациях, ясенях и кленах тропинка, по которой ходил в школу… И мне кажется, нет — я уверен, что успел, как мы часто говорили на переменах, «смотаться по-быстрому» в свои школьные годы — по-настоящему счастливое время. Благо, Иван Николаевич, хотя и сокращал припевные строки, читал не спеша:

В первый погожий сентябрьский денёк

Робко входил я под светлые своды.

Первый учебник и первый урок —

Так начинаются школьные годы.

— Бывает, услышу где-то эту песню, — после небольшой паузы перешел на прозу Иван Николаевич, — сразу вспоминаются одноклассники: друг Витя Бачевский, его сестра Ниночка, Валя Батальщикова, дочка нашей учительницы, Алешка Беляев, Вовка, Валя и Надя Никоновы, Диденко Коля, Ваня и Паша Иваненко…

Иван Николаевич с медлительным усилием проводит ладонью по лицу… Я давно заметил, он делает так, когда надо снять эмоциональное напряжение.

— А вообще Мигулинская средняя школа, это, конечно, особый период моей жизни, неоценимо важный этап становления. Хорошо запомнилось, как в 1960 году отец впервые привел меня в Мигулинскую школу с документами. Здание показалось мне громадиной. Большая школа, светлая, по тем временам хорошо оснащенная — из лучших типовых советских проектов. До шестисот учеников занималось, и еще сотня-другая поместилась бы. Вот с тех пор мы с моим другом Виктором Бачевским каждый день, кроме воскресенья, добирались в школу за пять километров. Но не в расстоянии трудности, а в том, что надо было переправляться через Дон в любую погоду. Воробьевка наша на левом берегу реки, а станица Мигулинская — на правом. Проще всего было зимой, когда Дон скован толстым льдом. Перешел по льду реку — и здравствуй, школа! Но весной, когда подтаивает лед, а следом ледоход, половодье… Переправляться приходилось на лодках и каюках, кто в сопровождении старших, кто, как мы с Виктором, сами добирались… Был и перевозчик, но не надежный: то выйдет, то не выйдет, а в школу надо по звонку. Поэтому мы сами.

А вот как друзья «сами добирались» хорошо описал писатель П. В. Лебеденко в уже известной читателю повести «Река жизни»:

«Представьте себе такую картину: по реке идет ледоход. Огромные льдины несутся вниз по течению, сталкиваются, наползают друг на друга, из-под них холодными струями вырываются столбы ледяной воды, кругом — неумолчный грохот, будто рядом громыхают раскаты грома. А между льдинами, лавируя, плывет утлый каючок, который ведут, отталкиваясь от смертельно опасных льдин палками, двое казачат, спешащих на противоположный берег в школу или возвращаясь из школы в свой родной хуторок. Один из этих казачат — Иван Журавлев. Он дал себе слово: не пропускать ни одного занятия в школе, какая бы кутерьма ни свирепствовала вокруг, какая бы непогода ни препятствовала ему.

Бывало так: возвращаются домой на своем утлом каючке эти двое отчаюг, и вдруг каючок застревает между двумя льдинами, и несет его вместе с льдинами по течению, и нет возможности вырваться из этого адского плена. А из хутора к берегу, встревоженные столь долгим отсутствием ребят, тянутся хуторяне и, конечно, в первую очередь родители тех, кто должен уже давно вернуться. Наталья Тарасовна, мать Ивана Журавлева, ломает руки, мечется туда-сюда вдоль берега, зовет: «Ванюшка, Ванюшка!» Отец, Николай Кузьмич, старается успокоить: «Ну чего ты, Наташенька, вернется он, не в первый же раз». А у самого сердце щемит, они сам не находит себе места. Кто-то рядом вопит: «Утопли, утопли, где же им еще быть?»

И вдруг голос из-за первого поворота реки: «Живые! Живые! Вон, тянут свой каюк по берегу».

И вправду: облепленные снегом и льдинками, еле передвигая ноги, с сумками, набитыми учебниками, через плечо, показываются казачата, второго звали Виктором, фамилия — Бачевский.

Тянут, выбиваясь из последних сил, свой утлый каючок к месту, где собралась хуторяне.

И вот перед Николаем Кузьмичом и Натальей Тарасовной предстает их сын. Руки, как у солдата, по швам, голос хрипловатый:

— Мама, батя… Так мы ж ничего… Течение… Понесло туда, вниз. А так все нормально… По русскому языку пятерку получил.

Наталья Тарасовна бросается к нему, обнимает: «Сыночек, родненький!» А Николай Кузьмич в сто двадцать пятый раз предупреждает:

— Другой раз, паршивец, шкуру с тебя спущу! Сколько раз говорено!

— Больше не буду, батя, — заверяет Иван. — Побожиться могу, что не буду.

А на следующий день, едва очнувшись от сна, Николай Кузьмич бежит на берег и видит: нет на месте каючка, опять уплыли, паршивцы. И дает себе слово: вот вернется — семь шкур с него спущу. Это уж как пить дать...»

— После двух экстремальных случаев в ледоход, нас с Виктором по просьбе родителей определили в школьный интернат, — уже веселее развивает школьную тему Иван Николаевич. — Обычно там проживало тридцать-сорок разновозрастных учеников с дальних хуторов. Условия нормальные, только топили плохо, зимние ночи зачастую были очень холодными. Мы с другом укрывались с головой одеялами, а вода в чайнике наутро замерзала. Вот и возникла дилемма. С одной стороны, я поклялся себе, не пропускать ни одного урока, с другой, очень хотелось домой после школы, особенно, по выходным. Плюс к этому, мы в Воробьевке на озере, возле база моего деда, устраивали каждую зиму каток, играли в хоккей там, соревнования разные проводили. У нас была своя МХЛ — молодежная хуторская лига «Воробьевка-Чиганаки». Клюшки у нас были натуральные. Мы подыскивали на деревьях в лесу ветки соответствующей конфигурации. Благо, в пойменном лесу много подходящих деревьев с изогнутыми ветвями. Шайбы тоже вырезали из дерева, не всегда правильной округлой формы. А формы хоккейной, как в футболе, не было у нас вообще, одевались, кто во что горазд. Главное, чтобы двигаться легко. Первые коньки у меня были самодельные, к валенкам намертво привязанные веревками. Потом уже в продаже появились «снегурочки», «ласточки», «дутыши»… В дутышах больше всего нравилось играть хоккей, да и так просто покататься. Озерцо Дедов Баз, так его у нас называли, было размером примерно в футбольное поле и зимой покрывалось всегда ровным гладким льдом. В некоторых местах прозрачным. Было где пробежаться на коньках. Только не ленись расчищать снег. Поэтому и не терпелось нам с Виктором попасть домой на выходные. А если говорить о школе, учился я хорошо, учиться любил. В Мигулинской школе трудился замечательный педагогический коллектив во главе с директором Алексеем Ивановичем Алексеевым. Учителя сильные были. Благодаря им я полюбил математику, физику, рисование, черчение… Всем девчатам в классе чертил домашние задания, задачи по физике решал. Физкультуру любил, особенно, легкую атлетику, прыжки в высоту и длину. Без школьных занятий спортом, то время представить невозможно. Из игровых видов спорта я увлекался волейболом и футболом. За сборную школы играл. Регулярно проводились школьные спартакиады, мы ездили на соревнования в Кашары, Казанскую, Вешенскую, Миллерово, много куда.

— Любопытно, какой номер был на вашей футбольной майке? — спросил я, предполагая девятый, десятый, одиннадцатый, поскольку знал уже о врожденных качествах своего героя: нацеленность на результат, напористость в достижении цели, победительный настрой на каждое дело…

— Первый, — немало удивил меня Иван Николаевич. — Я вратарем был. Вечно с ободранными локтями, плечами и коленями ходил, хотя купил бутсы, щитки, черный свитер, синее трико — все как у Льва Яшина. Даже обрезал пальцы в перчатках из кожзаменителя.

— Выбор был осознанным, или тренер так сказал? — поинтересовался я.

— Да я бредил мечтой стать голкипером! — воскликнул Иван Николаевич, озорно вскинувшись, вильнул рулем так, что машину повело на обочину. — Кумиром моим в ту пору был Лев Яшин! А кто еще! В кепке, долговязый, с лицом добряка и длинными руками — он и сейчас у меня перед глазами. Как раз в то время Яшин, первый и последний вратарь в истории мирового футбола, получил «Золотой мяч» — приз лучшему футболисту мира. Телевидения тогда не было, поэтому в радиотрансляциях, газетах и журналах, в кинохронике я черпал информацию о легендарном вратаре, примеры и даже приемы его мастерства. Он брал самые сложные мячи, он был готов жертвовать собой на выходах, отбивать пушечные удары пенальти, бесстрашно снимать мячи с ног нападающих… И мне так хотелось, и я этого по-юношески жаждал. Занять правильную позицию в воротах, увидеть траекторию мяча, не запоздать с броском… — и все это в секунды! Но главное другое. Я был в подростковом возрасте, когда все время хотелось что-то доказывать себе и друзьям. Особенно новым одноклассникам, когда мы перешли из хутора в Мигулинскую среднюю школу.

— Любопытно, что собой представляла в то время станица Мигулинская? — спросил я.

— Когда я пришел в пятый класс в 1960 году, станица была еще райцентром со всеми районными организациями и учреждениями. Но уже на следующий год, Мигулинский район расформировали, он стал частью Верхнедонского района. Если не ошибаюсь, район просуществовал с 1934 по 1962 год. Благодаря этому там электричество, телефон, кинотеатр появились в тридцатые годы. Раньше, чем в других станицах Дона. Еще до упразднения района, в 1961 году, произошло слияние колхоза «Россия» под руководством А. А. Коновалова и совхоза «Мигулинский», которым руководил фронтовик Иван Алексеевич Колосов. Более двадцати пяти лет он возглавлял совхоз «Мигулинский». Я его хорошо знал, начиная еще со школы. Очень достойный человек, окончил сначала сельхозтехникум, а затем заочно агрономический факультет Азово-Черноморского сельскохозяйственного института, который впоследствии был преобразован в Донской сельхозинститут. Творческая, талантливая личность, экспериментатор, новатор… Фронтовая закалка во многом способствовала ему на посту руководителя хозяйства. Меня и многих других руководителей сельскохозяйственных предприятий области поражало упорство Колосова в достижении цели. Благодаря ему в станице Мигулинской появилась первая заасфальтированная улица, построена асфальтная дорога в станицу Казанскую, были быстро построены Дворец культуры, детский сад, контора совхоза, квартиры для специалистов и другое. Он неустанно заботился о бытовой устроенности станичников, благоустройстве, социальной и культурной наполненности жизни земляков. Он творчески подходил и к работе с кадрами, к закреплению людей в сельском хозяйстве. Иван Алексеевич предложил директору школы, чтобы выпускники писали сочинение на тему «Кем я хочу стать после школы?» Наш класс писал это сочинение, в котором я честно изложил свои мечты работать на родной земле с людьми, стать хорошим специалистом. Спустя неделю после сочинения меня вызвал начальник отдела кадров совхоза и предложил поступать в Донской сельскохозяйственный институт, пообещав, что совхоз выдаст направление, будет платить повышенную стипендию и гарантирует трудоустройство по специальности после окончания вуза. Когда я в раздумьях шел из конторы совхоза в школьный интернат, мне встретился директор школы Алексей Иванович Алексеев, который как-то очень по-взрослому сказал мне: «Представь, как было бы хорошо, Иван, если бы ты окончил Донской сельхозинститут и стал директором нашего совхоза. В добрый путь, Ваня!»

После долгой дороги, неоглядная степная равнина неожиданно сменилась широкой и продолжительной сосновой лесополосой, у которой Иван Николаевич буквально осадил машину, как осаждают на скаку лошадей. Опустил стекло двери, выключил двигатель. Крепко пахнуло влажным смолистым ароматом. Неслышно было ни птиц, ни кузнечиков… Только из легкой дымки справа, где вдалеке угадывалась пойма Дона, доносился приглушенный рокот трактора, видимо вспахивающего поле на зябь.

Иван Николаевич с такой всеохватной ностальгической тоской вглядывался в сосновую лесополосу, что я начинал догадываться о причине нашей внезапной остановки. Не отрывая взгляд от деревьев, он машинально открыл дверь, невнятно пробормотал: «Господи, не торопи...» И вышел, явно не чуя под собой земли — шагнул как в другую реальность… Он вошел в лесополосу, и сразу припал к первой же сосне… Затем, к следующей, следующей, поочередно обнимая старые кряжистые и коряжистые деревья, прижимаясь щекой к их чешуйчатой бурой коре. И приговаривал: «Здравствуйте, миленькие! Здравствуйте, родименькие!»

А старые сосны, словно обмерли от нежданной встречи, не могли шевельнуть ни единою веткою, лишь едва-едва покачивали верхушками, издавая при этом не шелестение, не шуршание даже, а чуть слышные шорохи, напоминающие смятенный шепот… Деревья точно узнали в этом почтенном человеке Ванюшку Журавлева, казачонка из Воробьевки, и силились отозваться на столь трогательный порыв его души… Право слово, даже у меня состояние было такое — хоть кланяйся в корни этим деревьям. Я знал, что в минуты смятений, воспоминаний, рефлексий и просто ностальгических сердцебиений Иван Николаевич нередко мысленно возвращается в эти сакральные для него места.

— Как представлю себе, что их посадили «под меч» мои отец и мама, что в сердцевине этих сосен есть годовые кольца камбия, которых касались руки моих родителей… — тихо выговаривал Иван Николаевич, с волнительной неловкостью гладил кору. — Там, внутри, в самой сердцевине ствола, хранится тепло маминых рук...

Иван Николаевич рассказывал мне о матери Наталье Тарасовне довольно часто, но каждый раз понемногу. И всегда начинал словами: «Мама была очень красивой, шикарные черные волосы и большие глаза...» Я уже знал, что она из многодетной семьи потомственных земледельцев, родилась в 1926 году в хуторе Богомоловском, что на самом краю Верхнедонского района. «За хутором перейти через байрак — и ты уже в Воронежской области, — рассказывал Иван Николаевич. — Я не раз там бывал в детстве. Немного помню деда Тараса: коренастый такой, слегка полноватый. С усов всегда люлька торчала. Хозяйство у них было хорошее, такие крепкие «середняки» были. Дед Тарас почему-то запечатлелся в моей памяти в образе Тараса Бульбы. То ли действительно был похож, то ли имя и трубка на мою память так повлияли. Бабушку Ангелину тоже смутно помню. Дедушка ее Ангейкой называл...»

Познакомились и поженились родители Ивана Журавлева в 1948 году в хуторе Кукуевском, где и родили сына Ванечку, в котором души не чаяли. Молодую жену Николай Журавлев полюбил искренне, она же отвечала ему не только взаимностью, но и с приличествующим на Дону уважением. Обладая живым природным умом, трудолюбием, самостоятельным характером, чувством собственного достоинства, будучи усердной хранительницей домашнего очага, Наталья Тарасовна всегда почитала мужа главным в семье, такое же отношение прививала и сыну Ивану.

На Дону исстари заведено — кормильцу почет и уважение. Она была неизменным советчиком супруга и его помощником во всех делах. «Мама умела говорить не только с моим детским умом, но и с моим детским сердцем, приводя в пример отца, дедушек, бабушек или даже героев сказок. Так и объясняла мне постепенно, что такое хорошо, и что такое плохо», — с нежной благодарностью, которая увлажняет его глаза и согревает голос, вспоминает сегодня маму Иван Николаевич. И мне становится понятным, от кого он перенял умение говорить не только с умами, но и с сердцами людей.

— Вот они, мамины сосны… До неба вымахали! — восхищался Иван Николаевич деревьями, как восхищаются любящие родители выросшими детьми. — А вон там впереди, видите, две старые березы, как будто заблудились в соснах? Определенно самосейки березы обыкновенной.

— Символ России! — со значением кивнул я.

— Постойте!.. Погодите, погодите… — вдруг беспокойно зачастил Иван Николаевич, хотя я и не намеревался ни говорить, ни идти куда-либо.

— Не может быть!.. — оглянулся он на меня как-то всполошено, с трудом сглатывая воздух. — Господи, не торопи! — воскликнул полушепотом и, прикрыв ладонью глаза, что-то вспоминал.

— Как же это? Как я раньше?.. Нет, разве могло мне прийти в голову?

Иван Николаевич вдруг вспомнил что-то такое, от чего лицо его резко побледнело, сердцебиение у него явно отставало от памяти… Я даже забеспокоился. Когда мы подошли к двум старым березам, росшим почти вплотную, он внезапным рывком обнял оба дерева и долго стоял так… Степной ветер легонечко покачивал ветви старых берез и едва слышно шуршал в редких уже желтых листьях. Иван Николаевич погладил бересту на стволах обеих берез, вздохнул глубоко… Немного погодя рассказал мне историю:

… Весна в тот год на Верхнем Дону выдалась ранняя и жаркая. Лесничий Николай Журавлев с женой Натальей и пятилетним сынишкой Ванюшей возвращались на подводе домой с работы. Высаживали очередную сосновую лесополосу. Выезжали они из дому до восхода солнца, чтобы самим не томиться зноем и сеянцы уберечь от обсыхания. Сажали сосну «под меч», потому и управились до обеда. Мама Вани, Наталья Тарасовна, трудилась в лесопитомнике, на посадку выходила только в авральных случаях, когда в лесхозе «горел» план по высадке леса. Но в тот день она вышла из-за Ванюши, давно обещала показать сыну сажальный меч. Уж очень он загорелся, увидеть своими глазами отцовский чудо-меч, который «не сражает, а сажает». Увидеть, и доказать хуторским мальчишкам, что такие мечи бывают. Сам же Ваня не только верил, но и представлял себя отважным меченосцем отца. А когда утром приехали на место посадки лесополосы, и он впервые увидел сажальный меч, был страшно разочарован. Меч оказался похожим на обыкновенную лопату, только поуже и поострее. Рукоятка напоминала руль велосипеда. Но негодовал мальчик не долго, его увлекло, как споро и ловко трудились родители и другие взрослые. Отец с размаху вонзал в землю сажальный меч, расшатывая, расширяя щель в почве, а мама быстро опускала в нее сеянец, предварительно встряхивая и оправляя корни. Тогда отец снова вгонял в землю меч, теперь уже рядом с саженцем, и придавливал, защемлял его грунтом. «Матвей Григорич!» — торопили женщины старика, который с посадочным ящиком наперевес, точно хромой лоточник, ходил туда-сюда вдоль междурядий, не поспевая подносить посадочный материал. Но когда Ваня, желая подсобить, поучаствовать наравне с взрослыми, схватил из ящика несколько сеянцев, у деда Матвея затряслась борода: «Положь, оголец! Кому сказал, положь!» Ванюша бросился к матери, глаза без слез, но с влажным блеском, трогательные в своей детской обиде. Тем временем, дед Матвей, тоже разобижено сопя, смягчился, сказал со вздохом: «Ну будя, будя серчать, Тарасовна! Ты лучше подумай, как времячко-то лятит. Ох и лятит! Надать мальца табейного энто… Обучить надать дерева сажать. Вона, какой казак вымахал, а дерева сажать не умеет». Мама улыбнулась, потискала сынишку, поцеловала в темечко и поерошила головку… Затем взялась заправлять штанишки в носки, пряча оголившиеся ноги от клещей, и только тогда ответила: «Дай срок, Григорич! Вот вырастет Ванюшка наш, выучится в Миллеровском сельхозтехникуме, или даже в самом Персиановском сельхозинституте, тогда, глядишь, еще нас обучать будет. А сейчас мал еще...» Так сказав, мать стала на ушко нашептывать сынишке, объяснять, что сеянцы надо брать за шейку корня и по одному из ящика. Запасаться саженцами нельзя, чтобы они не обсыхали, не обветривались и не вяли. После маминого инструктажа дело пошло так быстро, что Ваня и не заметил, как у деда Матвея закончились сеянцы, и те, что в посадочном ящике, и те, что были прикопаны в земле.

В Воробьевку возвращались напрямик, через сенокосы, пески и ложбины… Выкупанные в озере, сытые и отдохнувшие лоснящиеся кони бежали домой легко, не особо напрягая постромки, хотя колеса повозки временами ныряли в траву по самые ступицы. Несколько раз кони теряли дорогу, едва различимую на поросшем весеннем разнотравье. И тогда, Николай Кузьмич срывался с облучка в полный рост, взнуздывая лошадей, умело направлял их вожжами, бросая жене обрывчатые фразы: «Не припомню, Наташа, чтобы эта дорога так замуравила, как теперича. Хорошо, что с божьей помощью успели всю сосну высадить. Дальше, как знать, может зной только свирепеть будет. А прошлогодние сосенки наши взялись, да-а-а… Взялись, красавицы! Поглядел сегодня, — снова приседая на облучок, рассказывал Николай Кузьмич. — Поглядел, поглядел на саженцы… И подумал: «А леса-то мы с Натальюшкой уже и не увидим. Ваня увидит, и детки его, внучата наши, увидят… А мы с тобой… Шуметь будет над нами сосновый бор, а мы и не услышим в земле…

— А мы из земли — да в корни, а из корней — да в ствол, да в ветки, в листья — на воздух, и в степь нашу привольную… — с глазами полными озорства, звонко отвечала Наталья. И вдруг сникла… — Хоть лозинкой, хоть былинкой, хоть рябинкой или березкой прорастем… И незаметно, как ангелы, будем наблюдать за нашим колосочком, нашим Ванюшкой. Будем оберегать сыночка от всех бед и напастей.

Николай Кузьмич с умилительной любовью оглянулся на жену, и тут же резко отвернулся, пряча внезапно накатившую мужскую слезу.

— Э-э-эх!.. — тотчас вскрикнул он, привстал на колени и, размахивая в воздухе кнутом, понукал лошадей и необычно громко кричал: — Ну и весна нынче, Наташенька! Так и прет, так и прет все из земли! Ну-у-у! Но! Н-но-о-о, родимые! — все сильнее разгонял лошадей Николай Кузьмич, теперь уже раскручивая над ними вожжами. А дончаки — резвые, застоявшиеся за день — рады стараться, голову набок и рвут копытами песок — несутся, пока не послышались окрики Натальи, которая, сжимая на груди руки, с мольбой кричала: «Ой, не гони, Миколай! Ой, годи! Да тише ж ты! Ох, опрокинемся с дитем!»

А неоглядная Донская степь в тот год и впрямь буйствовала красками и пряностями. Поведешь взглядом посолонь… — глаза ломит, душу озонирует лазоревый простор! И ни конца, ни исхода окрест: одна даль сменяется другой, другая переходит в новую, а новая — в небо… От окончательно разбуженной земли, взрыхленной неисчислимыми корнями, стеблями, былинками, исходил и пряный, и пресный, и присный дух вечного обновления жизни. Все вокруг было новобрачным и новорожденным до умиления, крепко пахло сочной зеленью, упоительно благоухало гудящими, жужжащими, звенящими и глазящими цветками и соцветиями… И жаворонки — невидимые жаворонки, забравшись куда-то на солнечные лучи-жердочки, ликуют, звенят-заливаются так, что глушат и скворцов с каменками, и стрижей с овсянками, не говоря уже о перепелках, куропатках, дрофах, стрепетах, таящихся где-то в высокой траве от зависающих в небе луней и коршунов. И от всей этой степной полифонии, от дурманящей вешней духовитости, от преизбытка вольной волюшки, которой здесь пресыщено все, даже у взрослых людей возникает ощущение окрыленности, а уж у детей-то… — необоримое вожделение, раскинуть руки-крылья и нестись, разгоняться сломя голову и взлетать, реять...

— Наташа, смотри, смотри! — вдруг вскричал Николай Кузьмич, указывая в небо кнутовищем. — Коршун! Ну точно, коршун! Ванюшка, вон туда гляди!

Пока мама, приложив ладонь ко лбу, напряженно всматривалась против солнца в небо, Ваня мигом соскочил с воза и понесся сломя голову за хищником, который нарезал круги, не иначе, как высматривая жертву. Путаясь в высокой траве, падая и поднимаясь, казачонок летел с распростертыми руками-крыльями, подражая парению степного хищника, пока у него прямо из-под ног внезапно не вспорхнула большущая птица… Ванюша в испуге упал, отрывисто закричал не своим голосом: «Мам-ма-а-а!!!» От надрывного пронзительного детского крика испуганно шарахнулись и фыркнули кони. Отец и мать в панике бросились к сыну. С какой-то последней уж мольбою звал перепуганный голос Натальи:

— Ванюшка! Сыночек! Ванюшенька! Колосочек мой!

Они увидели сынишку в высокой траве под березкой — бледный, с открытым безмолвным ртом и большими стоячими глазами, вперенными в большущую птицу… Он стоял «журавликом» на одной ноге, поджав другую, явно опасаясь, что журавлиха достанет его своим длинным острым клювом. Прибежавшая мать упала на колени, обхватила голову сына обеими руками и сильно прижала к груди… Они были так похожи в эту минуту — мать-женщина и мать-птица, которая, расставив свои широкие крылья, точно также заслоняла ими едва оперившихся своих птенцов… А другой большой птах, который ранее взвился из-под ног Вани, теперь тенью кружил над гнездом, то падая, то вздымаясь, норовил напугать, прогнать людей, пока отчаянно не упал камнем прямо в гнездо. Дико шипя и закрывая крылами птенцов и свою пернатую подругу, вздымая клюв кверху, он издавал гортанные трубные звуки: первый — всполошный, тревожно звенящий, второй — откатный, как эхо первого.

Николай Кузьмич тепло обнял жену и сына:

— Красавки… — тихо прошептал он пересохшими губами. — Ни в жизнь бы не поверил, если бы сам не увидел, — все приглушеннее говорил он, переводя округленные глаза то на жену, то на сына, то на перепуганных журавлей. — Я уже и не припомню, когда их видел… В детстве, наверное, когда мы еще на хуторе Бровском жили. И вот тебе на, пожаловали. Ишь, какие смелые, однофамильцы вы наши!

— Журавушки, журавушки… Гули, гули, гуленьки… — с тихой лаской позвала Наталья Тарасовна, протягивая к птицам руку. Но красавки горделиво уклонились, мотнули головами и отступили с утробным каким-то грозящим шипением… — Боятся, бедненькие. «Лятай пташка, не бойся», — напевно произнесла Наталья строку из казачьей песни.

— Нет, Натальюшка, они не из пугливых… — замедленно произнес последнее слово отец. — Ванюшка, видал, как он отважно десантировался и встал на защиту своего семейства? Ай да молодца, десантник прямо!

У Вани на лице проступила недоверчивая ухмылка. Детское сознание ревниво воспротивилось такому сравнению, мальчик страшно гордился, что его отец был героем-десантником. Ваня уже справился с испугом и во все глаза смотрел на пернатых странников с почти такой же, как у него, фамилией. Они действительно были обворожительными красавцами, эти большие беззащитные птахи — красавки. Переминаясь с лапы на лапу, серовато-сизые журавушки, похоже, начинали проявлять доверие к людям, время от времени грациозно вытягивали в их сторону свои длинные агатовые шейки. От боков их черных головок и едва не до самой спины — пышное белое оперение, от клюва и до зоба спадали такие же роскошные черные перья. Вальяжные пернатые странники уже почти не тревожились, не суетились, только важно оглядывались по сторонам, поблескивая сусальными глазами, и церемонились, красовались красавки… Да, да, они явно неспроста топтались на своих «балетных» ножках, а определенно начинали какой-то свой ритуальный танец с ведомым только им смыслом.

— Красавки, — единственный вид журавлей, которые селятся не на болоте, а в ковылях, или в других высоких травах. Понимаете? — продолжал объяснять Николай Кузьмич жене и сыну так увлеченно, будто сам себе удивлялся. — Гнезд они не мостят, находят густую высокую траву и вытаптывают, вылеживают, обживают, и лишь тогда откладывают яйца. Птенцов высиживают вдвоем.

— Ух ты, какие молодчинки! Так они чистюли, оказывается! Они и с виду такие — благородные, радетельные… — любуясь птицами, с ласковостью приговаривала Наталья Тарасовна.

Николай Кузьмич огляделся, быстро сомкнул две березки-самосейки и сноровисто связал их верхушки побегами-прутиками так, что тень от листьев легла прямо на журавлиное гнездо:

— Теперь их ни солнце, ни коршун не достанет.

— А березки? — не на шутку обеспокоился Ванюша. — Они же связанные помрут?

— Не боись, сынок! Березки чуток подрастут и легко разорвут усохшие прутики. Ну, поедем, поедем уже домой… Обедать давно пора. Журавли не каша, еда не наша, — весело засмеялся Николай Кузьмич, увлекая за собой жену и сына.

Деревья всегда остаются стоять на том месте, где вырастают, а человек вырастает и уходит...

Настало время, и ушел из-под сени родительского древа Иван Журавлев, ушел по степной дороге в люди: учиться в институте с любовью к знаниям, служить в армии с любовью к родине, создавать с любовью семью, трудиться с любовью на родной земле… Ушел, чтобы все в его жизни происходило с любовью, чтобы стать тем, кем он и стал — Человеком, солью земли Донской, созидателем земли Донской, добрым, благодарным и любящим сыном Дона и России. Он и сегодня нередко повторяет: «Жить надо так, чтобы прошлое вспоминать с любовью».

—

14.07.2025

Avtor

Комментарии

Написать комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Ваше имя

E-mail для ответов

Часть вторая. Степь донская родимая

Контакты

Пункты меню