Часть первая ВО ВЛАСТИ ЗЕМЛИ И МЕЧТЫ

    Хорошо прожить жизнь, с пользой для общества — это подвиг… С точки зрения героики, военные подвиги, конечно, выглядели внушительнее. Но надо сказать, что никакие войны ничего не создали. Война — это разрушительница. А вот труд — это подвиг созидательный.

Михаил Шолохов

    Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!

Антон Чехов

   1

  Иван Николаевич Журавлев...
    Его память цепко держит детскими ручонками рукоять отцовского сажального меча для посадки сосен, поводья дедушкиного дончака, весло каюка, косище «литовки», чапыги конного плуга, эфес прадедовской казачьей сабли… И все же не от этих вожделенных мальчишеских пристрастий начинается отсчет его сознательной жизни, а от благоуханий весенних первоцветов в пойме Дона, от запаха свежевспаханной земли, от хлебного духа колосящегося пшеничного поля и, безусловно, от духа донского казачества. Его судьба неотделима от эпического Дона, на левом берегу которого он родился и вырос, на правом — окончил среднюю школу и сельхозинститут, а на обоих берегах — беззаветно трудился всю жизнь. «Для меня Донская степь не делится по Дону на Придонье и Задонье, а сливается воедино», — сказал он мне однажды и задумчиво добавил: «От Верхнего Дона до Миуса с любовью к людям и земле пролегла моя судьба».
    Надо видеть и слышать Ивана Журавлева в минуты ностальгии… Когда в нем вдруг радостно и молодо просыпается все лучшее, что он испытал в своей жизни. Когда мгновенно исчезает многолетняя привычка взнуздывать чувства, а в глазах трепетно проступает влажный отблеск. Когда он с комом в горле говорит о своей родине так, что вы слышите не только надрывные всплески и волнительные срывы голоса, но улавливаете «систолы» и «диастолы» его речи. В такие минуты аритмия идущих от его сердца слов расширяет и ваше собственное воображение до неизъяснимого восторга, когда невообразимое вдруг становится вообразимым.
    Он рассказывает вам о Донской степи… — а вы видите сразу три стихии: речное, степное и небесное раздолье — неоглядную и непроглядную степную даль, в которой ваши глаза невольно ищут и находят умиротворение… И вам несказанно хорошо тонуть в этой заповедной дали, синеющей и дрожащей от теплого восходящего воздуха. Кажется — подбрось вверх кепку, и она, захваченная разогретым воздушным потоком, начнет плавно вздыматься в небесную высь...
    Он говорит: «Мой Дон!» — а вы видите синие, зеркальные, сталистые, изумрудные водяные поля, которые движутся в лесистой пойме так задумчиво, величаво и завораживающе, что кровь в жилах стынет… А все от того, что вам вдруг покажется — река застыла, а берега подвигаются вспять в вызолоченном солнцем степном лоне.
    Он вспоминает Левый берег Дона… — а вы видите нивы хлебов, плесы подсолнечника, серебристые острова ковылей среди волнистых пажитей изумрудных трав. И тучные бархатно-черные поля, только что вспаханные под зябь, тоже видите…
    Он скажет: «Правый берег Дона...» — а вы видите гряду взгорий с белыми меловыми шлычками или красными глиняными околышами на сглаженных ветрами верхушках холмов, с замиранием сердца любуетесь пойменными лесами и нагорными дубравами.
    Он тихо вымолвит: «Моя родина...» — и у вас язык не повернется назвать «малой родиной» его великий Дон — уникальное на земле место, где даже колокола на звонницах прибрежных станичных храмов молвят тягучим человечьим голосом: «Дон-н-н… Дон-н-н… Дон-н-н...»
Неотразима… Неотразима и невыразима красота Донской степи. При виде её каждое хоть сколь-нибудь чуткое сердце переполняется эмоциями так, что, кажется, в нем ничего больше не поместится, да ничего больше и не надо…
    В многочисленных беседах с Иваном Журавлевым, его одноклассниками и однокурсниками, друзьями, коллегами и родными, пристально прослеживая его жизненный путь, у меня вольно или невольно формировалось убеждение, что передо мной человек, которого сама жизнь нарекла солью земли Донской.
    Личность — многосложное понятие, и люди, осмысляя жизнь, по сути «собирают» себя во времени, пытаясь соизмерить, соединить каждый данный момент своего существования со своим прошлым, критически «вспоминают» себя настоящего, чтобы оставаться самими собой. Иван Журавлев никогда специально не лепил свой образ или, как теперь говорят, «имидж». Его личность с детства формировала сама жизнь со всем многообразием испытаний, вызовов и множеством человекообразующих ценностей: родители и прародители, родная земля и земляки, учителя и преподаватели, литература и музыка, школа и вуз, история, любовь, время… Всего, что стало содержанием труда его души, не перечесть. Жизнь наносит свои неизгладимые следы, отпечатки, знаки судьбы, оставляет шрамы на сердце, седину на волосах, меты на лице, прежде всего, в глазах — в этих самых загадочных органах человека, издревле слывущих зеркалом души.
    У Льва Толстого я встретил когда-то выражение «отжившие черты». Да, это у каждого так бывает, что какие-то черты в облике с годами исчезают, а другие проявляются. Вот и у Ивана Николаевича седина уже высеребрила не одни лишь виски, углубились и прихмурились морщинки на лбу и у глаз, стал круче излом бровей, засуровились скулы и подбородок. Хотя он и продолжает вести себя так, будто время не обесцветило его чувств, будто молодой огонь в душе разгорается с каждым его новым созидательным порывом, начинанием, благим деянием и поступком. А может так оно и есть, ведь меты времени не меняют радикально индивидуальность, если она, конечно, была. Иван Николаевич Журавлев — харизматическая индивидуальность. На восьмом десятке лет он сохранил даже юношескую непосредственность, которая так явственно и трогательно вспыхнула вдруг в его глазах, когда мы однажды заговорили о сенокосе, и уже не сходила с лица на протяжении всей беседы.
    — Покос!.. — тихо воскликнул и самовоспламенился от одного только этого слова мой почтенный рассказчик. —Ну, это, скажу я вам… Это было что-то… Такое, знаете, всенародное действо. Труд косарей тяжкий, изнурительный, время покоса у донских казаков и крестьян всегда считалось очень ответственным. Тем не менее, оно было и праздничным. И всегда ожидалось казаками, в особенности станичной молодежью. Обычно покос начинался сразу после Петрова дня, если позволяла погода. Но бывало и так, что недели две нещадно дул суховей. В степи пыль и такой одуряющий зной, что удары пульса в ушах слышались, а на зубах — скрип песка… Трава на корню жухла, грубела, как проволока, косить ее было почти невозможно. То и дело приходилось отбивать косы. Тут уже не до праздника. Ну а если погода в степи устанавливалась хорошая, воздух на лугу чистый, будто его и нет вовсе, тогда другое дело. Тогда наши парни одевались щеголевато, с форсом прикалывали на боку околыша фуражки цветок, ехали на сенокос с песнями под гармонь.
    Я живо представил себе, как хуторские парни, красуясь и состязаясь перед девчатами, соскакивали на ходу с подвод и прямо на степной дороге и разнотравье обочин лихо притоптывали, прихлопывали, присвистывали, затевали такой пляс-перепляс, что подметки дымились. Казацкие песни, частушки, припевки, переборы и переливы гармони, дев, ичьи крики и писки, визги и звонкий рассыпчатый смех разносились далеко над Доном… А кругом такая захватывающая даль и необъятная ширь, наполненная дурманящими запахами, что задохнуться можно от восторга. Безначальная бесконечность… И молодые донцы, братья и сестры во степи, оказавшись наедине с этим дышащим вольной-                волюшкой простором, упивались своей молодецкой удалью, обретая душевную окрыленность.
    — Вот почему так, на жатву хлеба девчата надевали все самое старенькое, а на сенокос, может и не новое, но нарядное? — вдруг задался вопросом Иван Николаевич.
    — Показаться парням, покрасоваться на людях, — пожимая плечами, предположил я, и для пущей убедительности продекламировал куплет из «Коробейников»:

Дал ей ситцу штуку целую,
Ленту алую для кос,
Поясок — рубашку белую
Подпоясать в сенокос...

    — Вот-вот! — подхватил Иван Николаевич, — «… рубашку белую подпоясать в сенокос...» Народная песня не даст соврать. Только наши воробьевские и чиганакские казачки, чтобы не испачкаться, не пояском подпоясывались, а надевали передники. «Запонами» их называли. Ну а мы, дети, что мама даст, то и одевали послушно, лишь бы нас взяли на луг. Мне в детстве сенокос нравился больше всех других полевых работ. Для нас, казачат, умение косить, само участие в сенокосе считалось признаком взросления, возмужания, еще одним шагом к признанию казаком. Донские казаки, они ведь спокон веку были не только воинами, но и земледельцами.
    — Минутку, — возразил я, — как это спокон веку? В допетровские времена земледелия на Дону вообще не было. Звероловство, рыболовство, скотоводство, огородничество — это да, это спокон веку. А степью донцы пользовались только как пастбищем и местом сенокоса. Под страхом смерти запрещалось распахивать землю.
    — Вы правы, до Петра Первого в степи разрешался только выпас скота и заготовка сена. Каждый казак облюбовывал себе в степи место, втыкал в землю палку, и, согласно обычаю, эта делянка считалась неприкосновенной для других. Но когда это было! Образу казака-воина-хлебороба уже более трех веков! Не зря нас, казачат, даже в советское время дома учили владеть саблей и косой в0 одном возрасте, с девяти-десяти лет. Вот, вспомнилось, заходит в класс учительница и говорит: «Ребята, надо убрать траву на школьной территории. Кто умеет косить?» Тут и взметнулось пять-шесть рук, в том числе и моя. Кто не умел косить, понурил голову, отвел глаза. Ну а мы, отобранные учительницей косари, гордо выходили из класса. Девчонки глазели на нас по-особенному — грудь распирало от их взглядов. Но в школе, это так, разминка. А вот покос на дальнем лугу вместе со всеми хуторянами, это уже по-взрослому, по-праздничному, это уже целое народное действо! В душе какая-то приподнятость появлялась. Людей точно спрыснули живой водой, сердце полнилось незнакомой радостью, внутри все вскипало задором. Работа, особенно в первые дни сенокоса, шла споро и весело. Легкий ветерок опахивал мокрые рубахи и потные лица косарей. Разудалость какая-то появлялась.
    — Разудалость… — повторил я раздумчиво. — Мало кто из русских писателей и поэтов не описывал сенокос. Лев Толстой в романе «Анна Каренина», если не ошибаюсь, в трех главах обращается к этой теме. А Кольцов…
    — Тот, которого называли крестьянским поэтом?
    — И которого высоко ценил Пушкин.
    Иван Николаевич намеревался еще что-то сказать, но зазвонил телефон. Пока он говорил, я нашел в интернете стихотворение Кольцова «Косарь», которое уже подзабыл, и теперь, как бы заново открывал его для себя, прочел вслух как впервые:

В края дальние
Пойдет молодец:
Что вниз по Дону
По набережью,
Хороши стоят
Там слободушки!
Степь раздольная
Далеко вокруг,
Широко лежит,
Ковылой-травой
Расстилается!..
Ax ты, степь моя,
Степь привольная,
Широко ты, степь,
Пораскинулась,
К морю Черному
Понадвинулась!
В гости я к тебе
Не один пришел:
Я пришел сам-друг
С косой вострою;
Мне давно гулять
По траве степной,
Вдоль и поперек
С ней хотелося...
Раззудись, плечо!
Размахнись, рука!
Ты пахни в лицо,
Ветер с полудня!
Освежи, взволнуй
Степь просторную!
Зажужжи, коса,
Как пчелиный рой!
Молоньей, коса,
Засверкай кругом!

    Иван Николаевич залюбовался стихами, иначе и не скажешь.
    — Так вот откуда выражение «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!» — тихо воскликнул он. — А ведь это чистая правда. На сенокосе сама атмосфера была духоподъемной. Наши хуторские выезжали на косьбу целыми семьями. Нередко с грудными младенцами. И стариков брали с собой, чтобы погрели душу и старые кости. Располагались обычно станом в тени деревьев. А кто оставался на ночь, развешивали холщовые навесы, делали шалаши, где хранили припасы и прятались от дождя. Если погода стояла хорошая, на траве и возах вповалку под открытым небом спали. 
    Иван Николаевич глубоко вздохнул с надрывом и заговорил вдруг с нарастающим упоением, не иначе как у него перед глазами все явственнее вставали картинки, которые запечатлела его зрительная память в детские годы:
    — Нет, вы только представьте себе на минуту летний вечер на сенокосе…
    А я уже представлял: благоухание цветущего луга под догорающим небом, пение птиц в темени дубравы, переборы гармони, тремоло балалайки, и задушевное девичье пение. И тут же озорные шутки-прибаутки молодых казаков, смех и плеск купающихся в озере казачат
    — Ну разве это не праздник души? — спрашивал Иван Николаевич с какой-то риторической укоризной. — Люди тогда именно так это и воспринимали. А еще по вечерам мехлесхоз всех потчевал медом с чабреца. У них была своя пасека. Помню, темноватый такой мед качали, пахучий и тягучий. Много не съешь, хоть и божественный на вкус.
    Глаза моего друга вспыхнули таким молодым одушевлением, что было понятно — свет этот пробивается из того прекрасного далека, о котором он говорит всегда с теплой значительностью в голосе: «Мое хуторское детство» ...
    — А вы косить умеете? — неожиданно спросил у меня Иван Николаевич.
    Признаться, мне стало даже как-то неловко его разочаровывать на столь высокой эмоциональной волне воспоминаний, но, увы:
— Не сподобился, — честно признался я, разводя руками. — Дедушка пытался меня научить в детстве, но я загнал пару раз косу в землю, согнул острие, и на этом все кончилось.
    Его губы сами собой растянулись в улыбке.
    — Пятку, пятку косы надо было к земле прижимать! — воскликнул Иван Николаевич и с негодованием ударил себя ладонью по колену. — А полотно косы надо было под правильным углом держать, — объяснял он с таким темпераментом, будто все еще можно вернуть и поправить. 
На сенокосах настоящих мне довелось бывать. И не раз, — со значением поторопился додать я.
    — Побывать, не значит, покосить… — также со значением вздохнул Иван Николаевич.
    Я хотел было что-то возразить...
— Давайте лучше я скажу, — увлеченно придержал он меня за руку. — Вся лирика, о которой я вам сейчас рассказывал, она относится к сенокосам на совхозных или колхозных лугах, где коллективно заготавливали траву на сено. А воробьевским, чиганакским и конотопским хуторянам, работавшим в лесничестве и на лесопитомнике, выделялись индивидуальные участки в перелесках.
    — Конотопским хуторянам? — переспросил я с непониманием.
    — А разве я не говорил? — в свою очередь удивился Иван Николаевич. — Контора Левобережного лесничества Верхнедонского мехлесхоза, где работал мой отец, находилась в соседнем хуторе Конотоп. Был такой хуторок у нас по соседству. Там и выделялись рабочим во временное пользование сенокосные участки. Причем, с очень строгим условием — косить вовремя и начисто. Дедушка, регулярно выезжая на озера ставить сети, заодно наведывался на наш участок. И наступал день, когда он приезжал домой и с порога говорил: «На нашей делянке трава по самый пупок. Пора косы точить». С дедом и отцом мы выезжали на косьбу с рассветом. Мама и бабушка Дуня поутру управлялись с хозяйством и ближе к обеду присоединялись к нам. Приносили обед и уже оставались до вечера: собирали траву в валки или копны, в зависимости от погоды. Когда мы подъезжали на свой участок, отец обыкновенно приветил хуторян, косивших по соседству: «Здорово ночевали, казаки! Бог в помощь!» А ему отвечали: «Говорил бог, чтоб и ты помог». Здоровались, заговаривали, закуривали… А мы с дедушкой проезжали дальше в дубраву, икали тень погуще. Там я разгружал воз, снимал косы, грабли, вилы, воду… Дедушка первым делом распрягал лошадей, любил их очень. Жалел. Да и как их не беречь, красавцев-дончаков чистых кровей! Только эту породу дедушка и признавал. Я от него унаследовал любовь к донским лошадкам.
     Тут в моем собеседнике вдруг заговорил ученый зоотехник, кандидат сельскохозяйственных наук — если не лекцию, то вводную ее часть он точно прочел мне со знанием дела и трогательной влюбленностью, которая обнаруживала себя эмоциональными всплесками речи, животрепещущей мимикой, красноречивыми жестами:
    — Дончаки! — многозначительно поднял указательный палец Иван Николаевич, — это, скажу я вам, любо-дорого посмотреть.
    — Легенда донских степей! — в тон воскликнул я.
    — Да-а-а… — кивнул на выдохе Иван Николаевич. — И легенду эту, можно не только услышать, но и по холке потрепать, придержать за гриву. Когда смотрю на дончака — так и хочется эту вытянутую мордашку расцеловать. Высокие, стройные, мощные, упругие, грациозные… — восторженно сыпал словами Иван Николаевич, стремясь донести до меня всю полноту своего восторга. Хотя меня и не нужно было убеждать, в студенческой молодости я не единожды испытал восторг верховой езды на дончаках.
— Мой знакомый, — перешел на доверительный тон Иван Николаевич, — он ученый, знатный коневод, один из опытнейших в области. Так вот он уверяет, что дончаки отличаются исключительной отзывчивостью, достоинством и даже интеллигентностью.
    — Даже интеллигентностью? — переспросил я, не скрывая улыбки.
    — Представьте себе. Ко всему, это еще одна из самых трудолюбивых пород. Ничто так не портит дончака, как простаивание в стойле. Да это и понятно сразу, когда только взглянешь на этих быстроногих красавцев. Массивное, слегка удлиненное туловище с выпуклой немного спиной и широким крупом. А ноги, ноги у них длинные, стройные, сильные, копыта прочные — искры из булыжника вышибают! Основная масть рыже-гнедая — огонь-кони! Видел я и темно-гнедых, и серых, встречались даже вороные дончаки. Но это редко. А грива… Слушайте, если бы вы видели, какая у них грива волнисто-огнистая. Под стать и хвост. Ушки заостренные шустрые такие… Глаза большие, добрые, осмысленные и очень преданные. Распрягая в дубраве лошадок, мой дедушка, Кузьма Архипович, всегда приговаривал: «Ну что ж вы, радёмые, мне в самую душу глядите? Погодьте маленько, хомуты снял, ешо спутаю, и будете жевать свою травку-муравку». А сам любовался на них, все теребил в узловатых руках потертые веревочные путы, концы которых обычно забрасывал за плечо. При этом подмигивал мне с присказкой: «Казак сам не поест, а коня покормит». Помню еще некоторые его поговорки: «Казак с конем ночью и днем», «Конь казаку всего дороже». Ну а пока дедушка путал лошадей, осматривал и ощупывал воз, подходил отец и быстро, как он говорил — «по-солдатски», переодевался в рабочие брюки, рубаху, цеплял на пояс лопаточник…
    Подметив мои взметнувшиеся брови, Иван Николаевич поспешил пояснить:
    — Это мешочек такой из бересты или дерева, на пояс цеплялся. Чехол для точильной лопатки. Что такое лопатка, думаю, знаете? — опять застал меня врасплох Иван Николаевич. Не успел я кивнуть, как он уже показывал на пальцах размер: — Во-от такая, примерно, дощечка для заточки косы в поле. Перед тем как точить, ее макали в воду и обсыпали песком. Иногда, вместо воды использовали смолу. Но мой дедушка всегда готовил косы загодя и с запасом, чтобы на лугу не терять времени. Не меньше пяти кос брал на воз: себе и отцу по две, и мне самую маленькую — «литовку». Сначала — пятый номер, а когда я немного подрос — шестой. И дед, и отец, перед самой косьбой все равно немножко подтачивали свои и без того острые, как сабля, косы. Это, видимо, уже ритуальным у них стало. «На острую косу много покосу. Помолясь, начнем!» — приговаривал дедушка. Мою косу он брал последней, зажимал в коленях косовище, и не спеша, очень старательно вытачивал ее, нахваливая… «Литовочка», мол, лучше всех кос держит заточку. Если отец пользовался каменным бруском, оселком, то дед уверял, что лопатка с косой, как смычок со скрипкой, что звук при заточке лопаткой сердце радует. И действительно, когда он брал мою косу и лихо так с оттяжкой проходился шершавой лопаткой по лезвию — с одной стороны, с другой стороны… — звон получался какой-то неземной. Что-то было в нем такое — мистическое, что ли. Вам так не казалось?
    — Казалось, Иван Николаевич. Особенно, когда на лугу много косарей было. Звон кос звучал призывно, вызывал в душе непонятное волнение.
    «Прямо прекраснодушие какое-то, — подумал я, но тотчас и возразил сам себе: — Нет, прекраснодушие, это томление в ожидании чуда, пассивная мечтательно-возвышенная настроенность, идеализирующая понятную обыкновенность. А на сенокосе люди нутром чувствуют, пусть и подсознательно, радость от того, что родились на белый свет, что вдыхают полной грудью настоянный на медвяных травах степной воздух».
    Мало кто из русских писателей и поэтов обошел вниманием «сенокос», этот поистине всепроникающий образ; начнешь цитировать — не остановишься. Вспомнился Лев Толстой: «Коса резала сама собой. Это были счастливые минуты. Еще радостнее были минуты, когда, подходя к реке, в которую утыкались ряды, старик обтирал мокрою густою травой косу, полоскал ее сталь в свежей воде реки...» Вспомнился эпизод из романа Михаила Шолохова «Тихий Дон», где хуторяне собирались на покос, «как на годовой праздник», одевая нарядные «юпки», «кохты» и «полушалки». Вспомнился Иван Бунин: «Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже совсем не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была — Россия, и что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликаю-щемся на каждый их вздох березовом лесу».
    — Мне тоже кажется, что сенокос настраивает людей на одну волну, когда всем хорошо, когда отрада одна на всех — задумчиво обхватив подбородок большим и указательным пальцами, согласно покивал головой Иван Николаевич. — Люди скучают по самым простым радостям жизни, понимаете? Что-то подобное происходило и в советское время на субботниках: одни, меньшинство, всячески отлынивали, но большинство коллектива любило потрудиться на свежем воздухе вместе с товарищами по работе. В коллективном труде люди нутром чувствуют, что они не чужие, а земляки, коллеги, сотрудники, сослуживцы, соплеменники, соотечественники… Что они родились и живут в одно время в лоне одной земли-матери, которую любят всем нутром. Как у Достоевского: «Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь…»
    Давно уже я написал афоризм, который вдруг вспомнился мне в нашей беседе о сенокосе: «Самое главное в природе для человека — человек, самая большая радость человеку бывает от человека». Получалось, мы одинаково думаем о людях. Одинаково хорошо. Еще мне показалось, что на этом тема сенокоса исчерпана, но не тут-то было. Иван Николаевич иногда может разговориться так, что слушать его одно удовольствие:
    — Когда мы с отцом и дедом приезжали на луг, там обычно уже работали люди. Это наши хуторяне, которые предпочитали ночевать на лугу. Разутые, загорелые казаки с расстегнутыми воротами промокших потом рубах, некоторые с перекинутыми через плечо ремнями, они шли одной развернутой чередой и лихо валили густую стену тучной травы вперемешку с луговыми цветами. При этом они подшучивали, бравировали. В одиночку, где-то у себя дома, так бойко никто бы не косил. Отец мой тоже иногда заходил с ними в один ряд — и пошел, и пошел шаг за шагом… Только коса посвистывала и влажно сверкала, как «молонья». Продвигался вперед, без особого усилия обнажал перед собою землю широкими полукругами — ш-ших-ших, ш-ших-ших, ш-ших-ших… Я гордился, когда слышал, как перекликаются голосистые молодые казачки: «Гляньте, девки, Николай Журавлев косит, что бреет!» И вправду, со стороны смотреть — залюбуешься. Казалось, батя косит играючи. Сильным, выносливым и волевым он был отроду. До войны, на хуторе Бровском, где он родился, по праздникам устраивались соревнования между молодыми парнями. На спину каждому участнику клали два зашитых мешка соли, по три пуда каждый. И вот с этим центнером на плечах, кто дальше и быстрее пробежит до упаду, тот и победитель. Дед рассказывал, что отец всех обогнал. Кремень был батя!      Николай Журавлев смолоду отличался пытливостью и романтичностью натуры. Об этом говорят его рассказы сыну Ивану, а также то, что работа в лесничестве была ему, как говорят казаки, люба, а значит, и лес был ему по душе натурально, как обусловленная сущность его натуры. От отца с матерью перенял любовь к лесу и сын Иван. А «Леса, — как тонко заметил А. П. Чехов, — учат человека понимать прекрасное».   лекался Николай Журавлев также механикой, электротехникой, радио и другими новшествами того времени. Он был готов к срочной службе в любом роде войск РККА, и когда в военкомате предложили службу во вновь образованных десантных войсках, согласился не раздумывая. Гордился тем, что половину войны прошел в этих легендарных войсках, которые немцы называли «шварцер тод» — «черная смерть». Парашютистам-десантникам было запрещено сдаваться в плен. Немцы, зная это, стремились уничтожить их еще в воздухе. Если это не удавалось, у фашистов был приказ, срочно отходить с места десантирования. А тогда уже специальные отборные подразделения СС проводили ликвидацию десантников. В ходе одного из таких боев и был тяжело ранен Николай Журавлев, которому все же удалось с товарищами пробиться к своим. После госпиталя о службе в десантных войсках не могло быть и речи по медицинским показаниям, и он попросил председателя распределительной медицинской комиссии, направить его в танковые войска.
    — Кремень был батя! — с гордостью повторил Иван Николаевич. — Он мог взять обеими руками задок воза и развернуть его на сто восемьдесят градусов на узкой лесной дороге. А как он лихо с бензопилой управлялся, когда шла санитарная вырубка леса! Мог спилить дерево, держа бензопилу одной рукой. А ведь это была первая советская бензопила «Дружба» — почти пуд веса! Особенно меня восхищало, с какой легкостью он управлялся с сажальным мечом на высадке сосновых лесополос. Физически развиваться отцу помогала физкультура, доступные в хуторской школе виды спорта. Он был активистом Осоавиахима,[1] сдавал нормативы всех ступеней комплекса ГТО[2]. У него было два значка: БГТО — «Будь готов к труду и обороне», это для школьников до шестнадцати лет, и ГТО — «Готов к труду и обороне», это уже для совершеннолетних юношей с шестнадцати лет. Я, понятно, гордился отцом. Значки ГТО тогда почти как медали ценились людьми. Но главное, это сам процесс подготовки к сдаче норм ГТО, в результате которого молодежь развивалась физически, воспитывала в себе волевые качества. Комплекс ГТО — это было массовое физкультурное движение советской молодежи. Я старался брать пример с отца. Тоже сдавал своевременно все нормы ГТО. А когда в классе восьмом-девятом уже учился, вместе с отцом и другими хуторянами становился в один ряд косить. И косили мы, поверьте, так, что рубаха к лопаткам прикипала. Тогда, кстати, я слышал на сенокосе не только звон отбиваемых кос, но и звон в ушах от напряжения сил и палящего зноя. Так я же молодой совсем был, а что говорить о старших. Они почти все фронтовиками были, большинство с ранениями или контузиями. Много военных рассказов я от них слышал, не придуманных, а пережитых, нередко со слезой в глазах...
    Избыток воспоминаний нередко переносил Ивана Николаевича с темы на тему и, зачастую, не завершив один интересный рассказ, он увлекался другим. Я намеренно не возвращал его к незаконченному разговору, в чем был свой смысл. Проще говоря, это позволяло понять, что и почему для моего героя важнее, дороже, ближе.

   2

    Иван Николаевич рассказал мне две военные истории. Одна несколько отвлеченная, малоинтересная в биографическом плане, а вторая… Есть воспоминания детства, которые с возрастом становятся все ярче в деталях, зримее в образах и, главное, хранят в себе живые картины прошлого. В пересказе Ивана Николаевича вторая история оказалась и более эмоциональной, и более детализированной.  
    — Традиция уже, наверное, сложилась такая, что в День Победы весь хутор, двадцать один двор, собирался у нас. Помню, в саду как раз все буйно цвело — вишни, сливы, груши, яблони… А тонкий аромат душистой сирени был такой, что, казалось, перебивал все это благоухание вместе взятое. Кустов сирени, лиловой и белой, вокруг родительского дома росло много. Хуторские старшеклассники, особенно девушки, накануне очередного экзамена в школе выискивали в гроздьях сирени цветки с пятью лепестками. Считалось, кто найдет и съест пятилепестковый цветок — пятерка на экзамене обеспечена. Некоторые для пущей верности съедали по пять таких цветков. Я не верил в это школьное поверье, но на всякий случай тоже искал сиреневые «пятерки» и съедал, — улыбается Иван Николаевич, приглаживая ладонью затылок. — Но мы отвлеклись… Так вот, новый курень наш с четырехскатной камышовой крышей, синими ставнями, с «порожками», как у нас называли крыльцо, стоял на пригорке. Видный, красивый был дом, и достаточно просторный. Одну комнату даже под ларек выделили. Отец торговал там после основной работы товарами первой необходимости. Ему помогали все домашние, кто был посвободнее.
    Иван Николаевич внезапно замолчал, как бы переводя дух. Впрочем, это больше походило на глубокий ностальгический вздох:
    — Я очень любил родительский дом. Во дворе, с одной стороны — мазанка, наша пекарочка, а с другой — курень. Двор просторный был, огороженный плетнем и от улицы, и от база. Ворота с калиткой… Помню хорошо, как собирались гости: важно, с горделивой и ленивой медлительностью входили в ворота, все празднично одетые… Жил на хуторе такой дядя Евсей — лихой казак, фронтовик, артиллерист и гармонист! Любил повторять: «Не тот гармонист, у кого сапоги в гармошку, а тот хорош, кто в душу с гармонью вхож!» И вправду, на хуторе его в каждом курене привечали.
    — Наверное, любую песню мог сыграть на заказ? — спросил я, рисуя в своем воображении образ этакого хуторского массовика-затейника.
    — Это точно. А парадная форма у него была… Низ — казачий, верх — красноармейский. Потерявшая цвет гимнастерка и синие брюки с красными лампасами, заправленные в юфтевые сапоги. И форменная фуражка была, конечно. Говорили, Евсей купил ее на барахолке в Миллерово. Тогда лесники, речники, связисты, железнодорожники носили военизированную форму. Помню, на околыше фуражки дяди Евсея вместо ведомственной кокарды сияла маленькая красная звездочка от солдатской пилотки. Старые казаки усматривали в таком смешанном одеянии глумление и над казачьей, и над красноармейской формами. С насмешкой бросаливслед: «Не пришей кобыле хвост». Но это не мешало им уважать Евсея за веселый нрав с пересмешками и игру на гармони с переборами. До сих пор вижу и слышу, как входит в наш двор дядя Евсей с песней «Марш артиллеристов». Весь из себя такой серьезный, торжественный. Меха гармони на ширине плеч, голова набок — пел, насколько хватало горла: «Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовет Отчизна нас!» Завидев моего отца, явно чтоб потрафить, мгновенно сменил на гармони род войск, и запел «Три танкиста». Гордость мерцала на его свежевыбритом лице, разящем за версту тройным одеколоном и махоркой. А тем временем, из глубины двора звонко отзывалась другая гармонь. Это уже Семеныч наяривал военную песню «На солнечной поляночке». Он приходил всегда к нам на подворье загодя, чтобы занять скамейку на видном месте. Иван Семенович, или Семеныч, как его по-свойски все называли, потерял ногу прямо у себя на базу. Хотел разобрать немецкий снаряд или мину… Уже не помню точно. А гармонистом он был отменным, если не первым на хуторе, то и не вторым. Был у нас еще и третий гармонист по фамилии Рокач. Между ними тремя всегда шло соперничество. Но на День Победы они играли сообща, пели в три голоса. Помню, перекур у них, а мой дедушка, Кузьма Архипович, выносит из дома радиоприемник, и вдруг как закричит: «Овсей! Кавалерийскую давай!» И хуторской гармонист, подзадоренный тем, что он нарасхват, лихо закладывал за ухо еще не раскуренную папироску, и с недюжинной силой разворачивал меха гармони на ширину плеч: «Мы — красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ: о том, как в ночи ясные, о том, как в дни ненастные мы гордо, мы смело в бой идем!»
    — «… смело в бой идем», — тихо повторил Иван Николаевич. — И шли, и дошли, и каждый год праздновали великую Победу, кто со слезами, кто без слез, но все с песнями той военной поры.
Дедушка мой устанавливал радиоприемник на табуретку, делал звучание погромче, особенно, когда передавали казацкие или армейские песни. Поточнее настраивался на волну, как он говорил, «на Москву», и врубал на полную катушку. А сам стоит такой весь из себя праздничный, довольный, снисходительно ухмыляется, поглядывая то на одного, то на другого гармониста… Мол, что, слабо? А с приемника на весь хутор уже неслась песня «Казаки в Берлине» в исполнении знаменитого Краснознаменного ансамбля песни и пляски под управлением Александрова. «Овсей! Подь сюды!» — перекрикивая приемник, подзывал дедушка гармониста. — Вот энто любо-дорого послухать, не то шо твоя рыпалка». Тот отмахивался, сердился, не подходил. Я тогда еще не понимал, что эта песня, в том числе и про моего дедушку — кавалериста, дошедшего дорогами войны до берлинских мостовых.

По берлинской мостовой
Кони шли на водопой,
Шли, потряхивая гривой,
Кони-дончаки.

    А воробьевские казаки, тем временем, уже сколачивали посреди нашего двора длинный праздничный стол. Доски, горбыль, колья, шесты — все шло в ход, — с оживлением продолжал Иван Николаевич. — А гармонисты делали вид, будто не слышат дедушку. Евсей, понимая, что бесславно проигрывает военному ансамблю, поспешил к молодым казачкам, расположившимся кружком у кустов сирени и весело лопотавшим обо всем на свете. С появлением в их компании старого гармониста, девки начинали хохотать уже безудержно. Балагуря, травя анекдоты и байки, он так смешно подмигивал, забавно кривлялся и скоморошничал, что просто нельзя было удержаться от смеха. А насмеявшись, казачки спохватывались от какой-то очередной скабрезности, украдкой оглядывались по сторонам, и с укоризной качали головками на Евсея, дескать, надо бы и меру знать. А рядом, на лавочке, — Иван Семенович… Он мне запомнился таким, знаете, хлопотливым, что ли… Вечно возился с ремнем от гармошки, все подлаживая, примеряя, и снова переналаживая под себя ремень.  
    Молодые женщины с малыми детками на руках обступали радиоприемник, и, затаив дыхание, слушали праздничный концерт. Отходили, если только малыш внезапно громко расплачется. Внимание детишек постарше привлекали не столько песни, сколько индикаторная лампочка на лицевой панели радиоприемника. Как живая, она таинственно мигала светящимся изнутри желтыми прожилками и зелеными «лепестками» вокруг черного «зрачка». Мы окрестили ее «кошачьим глазом».
    —А мы называли эту лампу «лисьим глазом», — не удержался я от воспоминаний своего детства. — Хорошо помню этот приемник. У нас дома тоже такой был в пятидесятых годах. Большой, красивый, многодиапазонный…
— Да, «Родина» — довольно большой радиоприемник, отец купил его в культмаге станицы Мигулинской. Работал он от сети или двух больших батарей «БАС», которые, надо сказать, обеспечивали довольно сильную громкость. Во всяком случае, пока старшие женщины накрывали на стол, во дворе громко звучали военные марши, песни, частушки… И тут вдруг Иван Семенович берет «реванш» — придумал-таки, чем вернуть себе публику, заиграл популярный в те годы вальс «Амурские волны». Да так заиграл, что меха гармони волнами заходили в его руках. Все наши хуторские казачки, замужние и девушки на выданье — страсть как любили танцы. Подошвы дымились, когда они шли в пляс! «Казачок», «Барыня», «Цыганочка»… Могли и «кадриль», и «польку», и «краковяк», и «карапет»… Танцевали все и всё, даже те танцы, которые казаки давным-давно привезли из заграничных походов. Но все-таки самым популярным среди станичной молодежи был в то время вальс. Я любил смотреть на плывущие в танце пары. Сначала кружились одни девушки в ситцевых, крепдешиновых, шифоновых, шелковых, батистовых цветастых платьях. А пожилые женщины придирчиво разглядывали наряды танцующих девчат, и обсуждали на верхнедонском казачьем говоре: «Глянь, у Мани кохта паверх юпки, а на ней аборочки, гипёр на пилярине, аграмантом абделана. А вон у Анютки тожыть блестяшшый, тольки пакрупней бисира. Юпки праздничныи аграмадам апшыла, тахть лучшы. А шали, полушалки, косынки и шлычки — одна другой краше и цветастее. Наши воробьевские казачки понаряднее мигулинских будут. Да и вешенских, и казанских тожыть…»
    Надо было видеть и особенно слышать, с каким благоговением «гутарил» мой Иван Николаевич.
    — Аграмад, это оборки? — перебил я его.
    — Бисерные украшения, — быстро ответил он.
    — А аграмант?
    — Тоже бисер, только покрупнее. Но вы не думайте, что молодые казачки тогда одевались на праздник исключительно в традиционный кубелек[1] или только в длинные юбки и блузки с баской. Украшались наши донские девчата и аграмадом, и аграмантом, и модной тогда советской бижутерией, и старинными драгоценными украшениями, доставшимися от бабушек по наследству. Послевоенная промышленность в начале шестидесятых годов уже начала выпускать и галантерею, и ткани в широком ассортименте. Все реже в станицах встречались мужики в застиранных военных гимнастерках и кителях, в армейских фуражках. Да и не только промышленность одевала народ, люди сами себе обшивали.
    Слушая Ивана Николаевича, я вспоминал те далекие уже годы, когда швейная машинка «Подольская» стала едва ли не самым большим дефицитом в стране. Казалось, все женщины ринулись обшивать на дому себя и семью, шили одежду по выкройкам журналов «Крестьянка» и «Работница». В послевоенной стране повсеместно открывались кружки кройки и шитья, краткосрочные курсы модисток. Слово «модистка»
прочно вошло в лексикон советских людей в городской и сельской местности.
    — Разно тогда одевались станичники, — продолжал Иван Николаевич. — Старые казаки встречались еще и в чекменях. А почти все молодые парни, хорошо помню, на День Победы были в фабричных костюмах. Поначалу, они стояли кружком у гуменного прясла. Живо обсуждали международную обстановку. Но все чаще бросали оценивающие взгляды на танцующих девчат, пока не набирались смелости и, решительно выбрасывая недокуренные папиросы, «разбивали» девичьи пары. Не обходилось и без хороводов, без казачьего пляса со свистом и звоном сабель или шашек. Откуда только холодное оружие брали.
    Мне зримо вспомнился казачий пляс, который я не раз видел в студенческие годы. Что примечательно, хореография и костюмы танцующих всегда ярко отражали уклад казачьей жизни, мирной и ратной. Учеба в Донском сельскохозяйственном институте, участие в художественной самодеятельности вуза, посещение концертов казачьих ансамблей песни и пляски, присутствие на праздничных застольях донских казаков, все это позволило достаточно хорошо познакомиться с танцевальным искусством Дона. Шашка или сабля — всенепременные атрибуты казацких танцевальных композиций. Демонстрация умения лихого обращения с оружием, выражение воинской доблести и удали в плясах — квинтэссенция казацкой хореографической культуры. Движения их были полны воинственности и мужественности, точны и энергичны до лихости, как свист разрезающей воздух шашки. Популярнейшим танцевальным элементом казачьей хореографии является пляска «вприсядку», что имеет историческую подоплеку. Во время боев донские казаки нередко теряли коней. Здесь и выручали их навыки боя вприсядку, что нашло отражение и в танцах. Нередко мужчины выбивали ногами ритмы, напоминающие «гарцующего» коня.
    Женщины в казачьих плясах выглядят всегда великолепно до восхищения: в их гордой осанке — само достоинство! А иногда и дерзновенность, игривость, когда вдруг озорно взвизгнут тонкими голосочками, подперев руками бока. Положение рук с кулачками на крутых бедрах придает зажигательной выразительности всему танцу, в котором движения казачек легкие и вольные, как дуновения ветерка в степи… А то вдруг зачастят шажочками меленькими — как горошек или дробь рассыпается. Или в другом танце, величаво склоняя головы то на один, то на другой бок, словно плывут лебедками по Дону, грациозно помахивая платочками молодым казакам, которые, как завороженные, вперились в них, не в силах отвести глаз.
    — Ну а после песен и плясов, праздничное застолье, — уже как-то расслабленно продолжал вспоминать Иван Николаевич. — Дядя Евсей обрывал мотив, сдувал гармонь, доставал из пистона карманные часы на цепочке и со словами «Матерь Божья! Да в это время уже и в тюрьме покормили арестантов!» — решительно направлялся к столу. За ним, шумно расседались все гости. Первая чарка — за Победу, вторая, не чокаясь, за не вернувшихся с полей сражений казаков и солдат. А дальше кто-то из стариков обычно приговаривал: «Одну пить грех, две — это за упокой, поэтому три в самый раз! А за Победу — все пять надать…» — «А не много будя?», — спрашивал другой гость. А у третьего — ответ наготове: «По одной за каждый год войны». Выпьют, закусят хуторяне, потом перекур небольшой, и опять за стол. Тут уже каждый казак свои дороги войны начинал вспоминать. Нет-нет, да и проскакивало соленое словцо, поэтому и не приветствовалось, чтобы женщины или дети присутствовали при таких разговорах. А мы с другом, Витей Бачевским, конфет и печенья наберем за пазуху, по бутылке ситро прихватим, и нырком под стол. Сидим там довольные, затаившись, жуем и слушаем рассказы фронтовиков. Слышим, батя мой говорит: «При штурме Зееловских высот… Это холмы такие небольшие. Пониже наших мигулинских будут. А от них, значит, уже и до Берлина рукой подать. Так вот в бою за эти самые высоты, фрицы — расстреляй их душу, фаустпатроном повредили на моем танке левый торсион!» А тут и дедушка мой, Кузьма Архипович, голос подает, с кем-то рядом за столом гутарит: «Неисповедимы пути Господни, воистину неисповедимы. Я второго мая в Берлине был, а сын мой под самым Берлином мало не сгинул. А свидеться не срослось: как ушел Николай на войну, с тех пор ни слуху, ни духу...» А батя тем временем продолжает: «Отремонтировали мы машину на следующий день. Это уже, получается, третьего мая. Помню, не успели еще отмыться, как черти все в моторном масле, а тут нарочный из дивизии с приказом — на Прагу! Своим ходом, само собой. А там по прямой, если через Дрезден, километров триста с гаком. Аккурат как от нас до Ростова будет. Короче говоря, в четыре утра девятого мая мы вошли в Прагу. Ну как вошли? С боями вгрызались, понятное дело. А танковый бой в большом городе, скажу вам, казаки, — подлее не бывает! Мало того, что немец выставил против нас свои отборные танковые дивизии «Рейх» и «Викинг». Старые знакомые. Осенью сорок первого их высадили в Миллерово для наступления на Ростов. Я эти собачьи клички на всю жизнь запомнил. А в Праге они лупили по нам со всех домов и подвалов, укрытий и засад, из-за каждого угла фаустпатронами жгли. Ну и мы по ним, конечно, прямой наводкой, снарядов не жалели. Огнем с ходу, ударами брони, гусеницами взламывали оборону фашистского гарнизона. В танковые перископы и смотровые щели было видно, как запылали вражеские машины и орудия, как в панике заметалась фашистская пехота. Короче, еще засветло… Фары, точно помню, еще не включали, мы хребтину фашисту переломали. Сначала они бросались на нас яростно, как крысы, загнанные в угол. Но как только мы городом овладели, немецкий гарнизон сразу выбросил белые флаги, изо всех щелей полезли сдаваться с поднятыми руками. И тут вдруг по рации нам передают, что в Берлине подписана капитуляция Германии! Раздавили, значит, зверюгу в его логове! Ну, братцы-станичники, тут такое началось!.. Пальба со всех видов оружия и со всех сторон! Фляги, кружки, банки консервные с водкой, спиртом и шнапсом по кругу… Кто пьет, кто поет, кто орет, кто пляшет, кто скачет… Не передать, что творилось! Да-а-а… А на второй день, не успели мы как следует отпраздновать Победу, новый приказ — грузиться на эшелоны… Грузиться, и на самый Дальний Восток, добивать японца. Эх, станичники, скажу вам как на духу, сперва паскудно стало на душе, тревожно…» Тут какой-то дядька из дальнего края стола кричит: «Не приведи Господь, опосля Победы помирать!» Отец помедлил, видать закурил свой «Казбек», и продолжает: «Делать нечего, начали мы готовиться в путь-дорогу: ремонты, проверки, политзанятия, погрузка, переброска… На все про все месяца полтора ушло. Путь на восток и далек и долог, по дороге всю нашу тревогу как ветром сдуло. А вместо нее появилась у нас, как поется в той песне, ярость благородная! Она-то и подсобила нам вскорости разгромить миллионную Квантунскую армию. Ну, казаки, наливай! За победу над фашистами выпили, теперь — за победу над самураями!» Выпили, покряхтели… Тут опять голос деда моего, закусывает и гутарит: «Я уже давно дома был, когда мой Николай возвернулся. Они ешо целый годок воевали японца. Он же энто… На год позже ему надать было идтить на службу. Я в сорок первом под ружо встал, а Николай — в сорок втором. Дык он, енто, кубыть, ешо и годок приписал себе в военкомиссариате. Да, было такое… Ушел парашютистом, а возвернулся танкистом. А я, как ушел кавалеристом, так с лошадьми и вернулся домой».
Каким ты был, таким ты и остался, орел степной, казак лихой», — подпел деду спьяна кто-то из казаков помоложе.
    «Всяко бывало, всяко... — глухо отозвался дедушка, — и кони нас тянули из грязи, и мы их на своем горбу тащили из вонючего болота. Но ничо, мы, казаки, народ живущо́й, дошли до Берлина. И без всяких энтих фрикционов. Бывало, и танки волоком тащили наши дончаки, стягивали их по кускам из полей на ремонт. А орудия, дык их завсегда волокли, да-а-а...» Выпили еще по одной, по другой, закусили…
    И только мой дядя Федя из Таганрога начал вспоминать, он в разведке воевал при штабе дивизии, как вдруг крик моей мамы: «Миколай! Миколай! Бегом сюды беги! Дерутся тут!» Мы с другом, понятно, пулей из-под стола выскочили, и бегом смотреть, что случилось? Тут и отец не спеша подходит: «Ну, чего ты кричишь, Наташа?» Но и без маминых объяснений видно, что два казака дерутся. Что-то не поделили и мутузят друг друга, качаются по траве. «Неси цибарку воды!», — не сводя с них глаз, спокойно говорит отец. Мать за минуту обернулась, принесла полную цибарку. Батя с размаху, как окатит драчунов водой… Не помогло. Вскочили на ноги и снова хватаются за грудки. Тогда отец их уже по одному берет и через плетень перебрасывает. Пьяные крики, мат-перемат, угрозы… Короче, в следующий раз мы их увидели уже на сенокосе. А косили они мощно, размашисто, со звоном и присвистом — «вжик», «вжик», «вжик»… Следом бабы и девки с граблями — подбирали скошенную траву, прижимали собранные кучки ногами, а иногда и двумя коленями наваливались, потуже вязали колкие снопы, крепко пахнущие разогретым на солнцепеке разнотравьем.
    Слушая Ивана Николаевича, я про себя улыбался — в который раз он, и сам того не заметил, как сменил тему, вернулся к сенокосу:
    — Нелегко им доставалось, женщинам, но они вида не казали, бодрились, пели частушки: «Уже с самого утра звенят косы в травушке… Сенокосная пора у Дона-батюшки!» Еще такую помню: «Казачок мой в сенокос рыжей шерстью весь оброс. Я в потемках не узнала, думала — соседский пес!» Хохот — на всю округу! И всегда где-то рядом находился местный дед Щукарь, который непременно рассказывал женщинам, да еще для пущей убедительности место указывал обкуренным пальцем, где он в прошлом году якобы перехватил косой пополам ядовитую гадюку. Да как он быстро выдавил из нее яд, разбавил его в водке и залпом выпил… Дескать, радикулит — как рукой сняло! Бабы и девки давились от смеха, заходились до слез — на валки валились. И долго потом еще пересмеивались, не столько уже от дедовой байки, а просто от того, что на душе хорошо. Молодые казачки охотно и радостно отзывались смехом на шутки, и неустанно разбивали, растрепывали рукоятками грабель скошенную траву, чтобы лучше и быстрее просыхала. К вечеру разбитое и сухое сено сгребали в валы, складывали в копны. Особенно веселилась и дурачилась молодежь, когда копнили: сгребали сено в валы с человека высотой, а затем всей гурьбой катали эти огромные мотки травы под общий задорный хохот, радостные крики, прибаутки… А мы, ватага казачат, радостно бежали за ними вприпрыжку с присвистами и визгами.
    Не раз, уже по ходу рассказа Ивана Николаевича, у меня закрадывались сомнения: «А не надуманное ли прекраснодушие все то, что написал я о сенокосе? Может, это моя фантазия про особое состояние души, не более? Даже открывал «Тихий Дон», искал запомнившееся мне место в романе, где передается радость Дуняшки во время поездки на луговой сенокос. Нашел, перечитал. Нет, не пустое прекраснодушие, а трогательное до глубины души торжество души: «Дуняшка подпрыгивала на грядушке, счастливыми глазами разглядывала луг и встречавшихся по дороге людей. Лицо ее, веселое, тронутое загаром и у переносицы веснушками, словно говорило: «Мне весело и хорошо оттого, что день, подсиненный безоблачным небом, тоже весел и хорош; оттого, что на душе вот такой же синий покой и чистота. Мне радостно, и больше я ничего не хочу». 
    — Но сенокос, это не только приливы душевные, это еще и приливы аппетита, — по-мальчишески прихлопнув себя по животу, продолжал Иван Николаевич. — Все чаще начинаешь поглядывать на дорогу, где вот-вот должны появиться мама с бабушкой. Мама обычно вела велосипед в руках, везла на багажнике обед: домашний хлеб, окрошка, солонина, сало, яйца, огурцы, помидоры, зелень разная… И каждому молока по бутылке, заткнутой кукурузным кочаном. Сидим кружком, кушаем так смачно, что за ушами трещит и птицы слетаются. А воздух вокруг легкий, настоянный на степных растениях, крепкий травяной дух разносится, особенно от той травы с цветами, что уже лежит в валках и копнах. А по валкам важно ходят галки, грачи, прыгают воробьи, жаворонки, овсянки, порхают стайки разных птиц, налетевших из степи, ближайших дубрав и хуторов.
    Мне иногда хотелось о чем-то спросить рассказчика, что-то уточнить, поделиться своими воспоминаниями, но я сдерживал себя, чтобы не спугнуть так замечательно ожившую память его сердца.
    — А наевшись досыта, хочется завалиться в траву. Нет, не спать, а полежать, подумать, помечтать. И я отходил немного в сторону, падал навзничь в сочную душистую траву, не боясь ни крапивы, ни репейников, ни испачкаться желтой пыльцой лютиков. Все нипочем! Разве только слепящее глаза солнце заставляло перевернуться на живот… И тут вдруг я открывал для себя целый мир: зеленого кузнечика, черного жука-кравчика, клопа-солдатика, бархатного шмеля с золотистым оплечьем, бабочек-лимонниц, крапивниц и даже редких уже черно-желтых поликсен, светло-желтых парусных подалирий… Это я уже в институте потом, изучая на первом курсе зоологию, узнал, что они кравчики, лимонницы, поликсены и подалирии, а в детстве — просто жучки-паучки. Очень много тогда на лугу было божьих коровок. Засилье просто. Они садились на руки, как бы торопили — давай, загадывай уже свою закличку. И я доверительно нашептывал:

Божья коровка,
Черная головка,
Улети на небо,
Принеси нам хлеба,
Черного или белого,
Только не горелого.

        Иван Николаевич какое-то время молчал, грустновато смотрел на дорогу.
    — Был тогда уже и хлеб и до хлеба, — продолжил он слабым голосом. — Но закличка эта заклятая еще цепко сидела у нас в головах. Еще одну помню, и тоже про еду: «Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают конфетки: всем по одной — а тебе ни одной». Может потому у нас всех так жадно первая сигнальная система срабатывала, что еще дышала в спину война, голод сорок шестого…
    — Была еще одна причина, Иван Николаевич. В нашем с вами детстве пекли такой хлеб… Лакомство, одним словом! А хруст зажаристой корочки, помните? Никакая французская булка не сравнится.
    — Это правда, хотя мы тогда французской булки еще и не видели, — с легкой улыбкой согласился Иван Николаевич. — В хутор Чиганаки хлеб возили регулярнее, чем в нашу Воробьевку. Поэтому, воробьевские школьники, после уроков нередко покупали хлеб. Еще теплую буханку возьмешь…
    — Домой в целости не донесешь, — в унисон ему произнес я
    — Да, никто не мог удержаться, чтобы не отломить горбушку. Пока домой дойдешь, половину буханки отгрызешь. Или гоняем мы, к примеру, мяч возле моего дома. Там полянка и озерцо небольшое было, «Дедов баз» называлось. И вот кто-то не поленится, сбегает домой, намажет себе смальца на хлеб, или подсолнечным маслом польет горбушку, или ломтик хлеба сахаром посыплет и водой примочит… Вернется на «Дедов баз», и все уже смотрят на него жадно, слюнки глотают. Хотя дома у каждого не только сахар, но и варенье, повидло, сухофрукты, разносолы разные — ешь не хочу. Или идем мы всей нашей воробьевской ватагой со школы домой. А по дороге попадаются дородные яблоки в чьем-то саду… Не сговариваясь, перемахнули через плетень и набили полные пазухи. А дома у каждого этих яблок... — гниют под деревьями. Учителя и родители не уставали повторять: «Лазить по чужим садам и огородам — позор на весь Дон!» Кинофильм «Тимур и его команда» десять раз все смотрели, сами уже играли в тимуровцев, помогали инвалидам войны и старикам наносить в бочку воды, скопать огород, дров наколоть, в ларек сбегать за продуктами… Дежурили по вечерам, чтобы старшеклассники не обчистили у кого-то из стариков сад. А сами? Что тут скажешь — дети есть дети. Как называл нас мой дед — огольцы. А ведь тогда уже потихоньку начинались лучшие времена — приближалось «золотое десятилетие СССР», как я его называю. И не без ностальгии. Но об этом поговорим как-нибудь позже.
    — Непременно поговорим, Иван Николаевич! — согласился я неожиданно громко, верно, от того, что сполна разделял его оценки.
    Почти с самого начала беседы мне стало понятно, что рассказ Ивана Николаевича — это не про сенокос, что это и есть те первые и самые точные мазки литературного портрета, которые так трудно даются перу любого писателя, и которые так легко нанес сейчас на «холст» сам герой, даже не заметив этого. Я внимательно вслушивался в тончайшие нюансы и акценты его речи, ловил субтона и обертона его голоса, чтобы не пропустить чего-то важного, присущего только герою или его времени.
    Соль земли — емкий образ, как в метафорическом, так и в аллегорическом представлениях. Но я называю таких людей, как Иван Николаевич Журавлев, еще и живицей земли, которая проступает на разрухах революций, пожарищах войн, пустошах голода и эпидемий, изломах эпох — всех лихолетий, и пусть медленно, но заживляет неизбежные раны опаленной, разоренной, опустошенной, брошенной, осиротелой земли. Много тому поводов, причин и примеров даже в нашей новейшей истории.
    В конце пресловутых девяностых годов, точно ходоки, пришли к Ивану Журавлеву пайщики колхоза «Родина». Люди помнили его по работе первым секретарем Неклиновского райкома партии. Да и в бытность уже генеральным директором АПФ «Степи Приазовья» он помогал им запчастями, горюче-смазочными и строительными материалами. «Иван Николаевич, хозяйство гибнет! — с порога обратился старший из них с отчаянной прямотой и последней надеждой. — Скотину вырезали, на полях бурьян, технику почти всю отдали за долги, сад дичает на корню… Может, возьметесь спасти?» — «Нет, — ответил, как отрезал, Иван Николаевич, чем поверг «ходоков» в отчаянную безысходность. Подумав минуту, он обвел людей решительным взглядом и твердо додал: — Тут не пробовать, тут надо браться за дело обеими руками и срочно спасать положение!» И он взялся за безнадежный, казалось бы, гуж. И сдюжил, поднял, нет — вытащил хозяйство, сплотил и усилил коллектив в хаосе смены общественно-экономических формаций, а затем системно развил сельскохозяйственное производство. Если быть хронологически точным, каким всегда и был Иван Николаевич, он создал ООО «Родина» в 2000 году, которым руководил 24 года.
    Мне довелось беседовать со многими коллегами и сотрудниками Ивана Николаевича, которые в советское время работали под его руководством: «Ивана Николаевича всегда направляли туда, где не ладится, где труднее. На прорыв!» — говорил один, «Журавлевым всегда затыкали дыры!» — то ли язвил, то ли хвалил другой. «Журавлев — гагановец!» — безапелляционно заявлял третий. В Советском Союзе шестидесятых-семидесятых годов получило широкое распространение «Гагановское движение» —одна из форм социалистического соревнования, названная именем инициатора Валентины Гагановой. Суть движения была в том, что успешный руководитель по личной инициативе оставлял свое преуспевающее предприятие (совхоз, цех, бригаду) и возглавлял отстающее с тем, чтобы вывести последнее в передовые. Что же касается мнения, что привлечением к руководству Ивана Журавлева можно было «затыкать дыры», оно справедливо лишь по форме, но не по содержанию, ибо в корне противоречит стилю работы Ивана Николаевича. Если ему и надо было избавиться от каких-то «дыр» — например бюджетных, он искоренял их целиком и полностью, убирая первопричины. И это принципиально для него по сей день.
    Иван Николаевич по факту никогда не участвовал в «Гагановском движении», но в реальности получалось нечто сходное. В 1976 году его назначают директором совхоза «Дон», где до него сменилось четыре директора в течение пяти лет. Хозяйство, мягко говоря, было убыточным: критически не доставало денег, техники, кормов. Животноводство и растениеводство — практически в загоне. Неэффективно использовались земли, не хватало рабочих и специалистов, потому что не было ни жилья, ни благоустроенных дорог, даже перспективных планов на улучшение социальной сферы не было.
    — С чего думаешь начинать?» — спросил у Ивана Журавлева при назначении на должность первый секретарь райкома.
    — Один в поле не воин, — ответил молодой тогда специалист. — Пойду к людям, будем советоваться.
    Секретарь по-доброму взглянул на него поверх очков и твердой рукой подписал представление:
    — Ну что ж, это верно. Пойдешь навстречу людям — не разминешься. В добрый путь, Иван Николаевич!
    В первый же год под руководством нового директора в совхозе построили 28 благоустроенных квартир и детсад, проложили дорогу с твердым покрытием до автомагистрали областного значения, водопровод по всему поселку. Одновременно привлекли ученых ДонСХИ и по-настоящему занялись землей: составили и сразу начали внедрять перспективный план развития хозяйства с рациональной структурой посевных площадей применительно к природным, экономическим и другим местным условиям, приобрели новую высокопроизводительную технику, закупили и вовремя внесли удобрения и гербициды, внедрили ряд технологических новшеств. С привлечением ученых ДонСХИ удалось изменить ситуацию к лучшему и в животноводстве. Уже через год хозяйство стало прибыльным.
    Или другой пример. В 1982 году Ивана Журавлева избирают первым секретарем Мартыновского райкома партии Ростовской области. И на этой должности, более значительной и ответственной, он не изменяет своему принципу «Один в поле не воин». Сразу собирает актив, толковых руководителей, ставит перед ними реальные, решаемые, но почему-то до него не решенные, задачи. Как результат, спасли замечательные виноградники, системы орошения земли под зерновые и кормовые культуры. Как и на прежнем месте, новый первый секретарь уделял главное внимание строительству жилья и благоустройству района. В райцентре был проведен водопровод, построена тринадцатикилометровая дорога Мартыновка — Волгодонск. К 40-летию Победы соорудили памятник погибшим героям Великой Отечественной и Гражданской войны. Всего не перечесть. За два года район из отстающих вышел в «середняки», а по ряду показателей — в передовики. Добрую память оставил о себе Иван Николаевич в Мартыновке, добрым словом и он вспоминает своих мартыновских сотрудников, друзей, соратников и соседей по дому: Рыжика Владимира Ивановича и его супругу Валентину Ивановну, Шевченко Владимира Петровича, его супругу Татьяну Михайловну, их сына Михаила Владимировича.
    В Ростовском обкоме партии оценили прорывные способности первого секретаря Мартыновского райкома партии Ивана Журавлева и вскоре рекомендовали его на работу в в некогда передовой отстающий в ту пору Неклиновский район на должность первого секретаря райкома партии. И снова на прорыв, и снова «Один в поле не воин», и снова через год район на передовых позициях
    Первые интуитивные впечатления о человеке могут быть верными или неверными, но они всегда сильные, пробуждающие интерес к личности. В дальнейшем я лишь утверждался в правильности моих первых представлений об Иване Журавлеве — умном, волевом, строгом, но и справедливом руководителе, человеке тонкой и щедрой души, который видит смыслы жизни исключительно в людях и созидательных деяниях. У него не просто сильная воля, а сильная добрая воля — добро не с кулаками, а с характером. В любом деле он нацелен на положительный результат, на повышение качества жизни людей, на защиту от несправедливости и конкретную помощь в самых разных социальных и производственных обстоятельствах. У него умное сердце и сердечный ум. И проницательная журавлевская улыбка — искренняя до беззащитности, она же и обезоруживающая.
    В мягкой на первый взгляд мимике Ивана Николаевича не гибкость, а упругость, которая, в зависимости от обстоятельств, может обретать самые разные степени жесткости, вплоть до суровости. Он очень энергичный живой человек: в одной беседе может быть и крут, и благодушен, и весел, и зол, и романтичен, и холоден, и запальчив, может говорить о чем-либо второстепенном, как будто это важнее и больнее всего для него в данный момент. Бывает, что не разобрать, где он радуется, а где сердится, когда закипает кровь в его жилах, а когда стынет. Не простой он человек. Простодушным бывает, простаком — никогда. Для него самого значимо быть понятым, а не понятным.
    Что мне еще импонирует в Иване Николаевиче, это его психоанализ. И не по Фрейду, а по Журавлеву. Он редко ошибается в людях. Его интуиция тонка точь-в-точь, как волосок, на который догадка отстоит от истины. Еще одно важное, на мой взгляд, наблюдение: у него не то обостренное чувство справедливости, которое обычно приходит к людям в юном возрасте и с годами притупляется, а врожденное чувство справедливости, которое не проходит никогда. Я бы выделил еще такие качества его характера, как обязательность, пунктуальность, дипломатичность, высокая самоотдача делу и, пожалуй, прагматизм. Правильнее, гуманный прагматизм.
    Я не собираюсь искусственно делать из этой книги какое-то моралите, это не экзерсисная проповедь и, тем более, не агиография. Но смею надеяться, что настоящий литературно-философский портрет станет интегральным представлением личности Ивана Журавлева.
    «Высокопарных слов не опасаться», — советовал поэт. «От светлых мыслей — к высоким словам, от высоких слов — к высоким поступкам», — напутствовал философ. Все дело в искренности автора и читателя, в их доброй воле, светочувствительности души, вообще в духовной предрасположенности людей друг к другу. «Правда от неба, а истина от земли», — гласит древняя мудрость. Литературный портрет предполагает как субъективно верную, так и объективно правильную оценки личности. По собственному признанию Ивана Журавлева, в его жизни случались и ошибки, и просчеты, и заблуждения, ему ведомо и чувство вины, мнимой или явной… Но в этом не было греха, потому что не было злонамеренности. А раз так, то не было в нем и томления духа, а если и был, то кратковременный. Еще раз повторюсь, ни в коей мере не хочу идеализировать личность главного героя — ангелы на земле не живут. Но живут окрыленные благородными идеями и дерзновенными мечтами люди, которые благодарно любят и свято оберегают свой род и родину от всяческих невзгод, трудятся с любовью и самоотверженностью на родной земле с земляками. А вот это уже точно о нашем герое.

   3

   И жизненный, и писательский опыт давно уже сформировали во мне твердое убеждение, что изучение глубинной сущности любого человека, а тем более написание литературно-философского портрета значительной личности, следует начинать с генеалогических корней. Больше того, с природы и обычаев той земли, где укоренялось и произрастало родословное древо, формировалась и развивалась под веяниями исторических ветров родовая крона.    
    Литературные портреты таких людей должно писать только с натуры, внешней и внутренней, исключительно своим слогом, не подражая никому. Можно и нужно следовать разве только той исключительной добросовестности, с которой выписаны, например, «Жизнеописания» Вазари. А чтобы портрет получился объемным, обязательны еще и характеристики, толкования друзей, однокурсников и коллег, приятелей и знакомых, которые так или иначе входят в круг общения главного героя. Беседуя с этими достойными людьми, слушая их взвешенные жизненным опытом рассказы, я постепенно наводил все новые и новые штрихи литературного портрета, расширял рамки собственных представлений о личности Ивана Николаевича Журавлева. И вдруг узнаю, что двадцать лет тому назад о нем уже была написана книга — документальная повесть «Река жизни». Написал ее очень уважаемый, любимый многими читателями на Дону писатель Петр Васильевич Лебеденко — летчик, близко знавший М. А. Шолохова, автор известных произведений «Навстречу ветрам» и «Сказки Тихого Дона». Не премину заметить, что наш главный герой Иван Журавлев дружил с выдающимися донскими писателями Виталием Закруткиным и Анатолием Калининым, но особенно крепкая дружба его связывала с Петром Лебеденко. Они дружили семьями до самой кончины писателя. Иван Николаевич Журавлев был творческой личностью, его влекла к творческим людям постоянная потребность в интеллектуальном общении, а также неугасающий с годами жизненный интерес к документально-художественному осмыслению истории родного края.
    Повесть П. В. Лебеденко «Река Жизни» предваряется вступительным словом коллектива издательства «Лукоморье», которое представляется мне показательным в контексте характеристики нашего главного героя и повествования в целом:
    «Нам бы хотелось, чтобы эту повесть читатель воспринял так же, как и мы, — как рассказ о человеке своего времени, талантливом руководителе, которого не вышибет из седла ни смена политического строя, ни экономические бури. Потому что ни то, ни другое не властно над жизненным опытом, приобретенными знаниями, талантом управлять людьми, сильной доброй волей и любовью к родному краю. Именно эти качества позволили Ивану Журавлеву и его поколению пережить все трудности, которые уготовила им судьба, более того, трудности сплотили и закалили их. И эта повесть смело может стать учебником для молодого поколения руководителей».
    После таких многозначащих слов уместно привести отрывок из книги Петра Лебеденко «Река жизни», которая, убежден, додаст объема литературно-философскому портрету Ивана Журавлева, поскольку значительно отстоит по времени и показывает, каким видел писатель-земляк нашего главного героя двадцать лет назад:
    «Не берусь утверждать, что именно я и только я безоговорочно прав, когда берусь судить о тех или иных человеческих чертах. Но многолетний опыт литературной работы, постоянное желание проникнуть в самую суть человеческого характера позволяют мне высказаться о личности того или иного человека, которое практически всегда совпадает с мнением большинства людей.
    Уже при первом знакомстве с Иваном Николаевичем Журавлевым я для себя определил: это человек, живущий не только сегодняшним днем, не просто мечтатель, а все время заглядывающий в завтрашнее, где придется жить ему самому, его поколению и тем, кого мы называем потомками.
    Еще одна черта его характера, которая подкупала, — это необыкновенная хозяйственность, скрупулезное отношение к вещам, которых люди просто не замечают.
    Вот пример. Как-то мы с Иваном Николаевичем и директором близлежащего совхоза отправились на охоту к небольшой речушке, расположенной километрах в двадцати от совхоза. Розоватое солнце только-только вставало из-за окоема, стояла та предутренняя тишина, когда слышны были лишь шептанья камышовых метелок, едва уловимый стрекот кузнечиков да редкие переклички разомлевших от сна лягушек. А клены и березки еще дремали, все живое замерло, ожидая, когда солнце встрепенется и весело забрызжет лучами.
    Утки над речушкой так и не появлялись. Может, грели своими телами птенцов, а может, по какой другой причине, но их не было и час, и другой, и третий.
    — Пойдем, побродим, полюбуемся красотой, — предложил Иван Николаевич. — Чего сидеть без толку? Охота, она, друзья, для души, прежде всего, для общения с природой.
    Пройдя через негустой лесок, раскинувшийся вдоль речушки, мы вышли на луговину, сплошь заросшую каким-то чертополохом, редкими кустарниками. Картина была безрадостной, я уже хотел сказать, что нам было бы приятнее побродить по леску или вернуться к речке, но Иван Николаевич неожиданно для меня и, по-моему, для директора совхоза, окинув внимательным взглядом эту самую луговину, поднял с земли сухую палку и начал разрыхливать еще не успевшую затвердеть почву. Я засмеялся:
    — Ищешь клад, Иван Николаевич? Или мечтаешь найти золотую жилу, будто здесь Клондайк?
    Директор совхоза тоже заулыбался. А Журавлев, кончив ковыряться в земле, сухо ответил мне и директору совхоза:
    — А вы не хихикайте, господа-товарищи. Эта землица побогаче ваших Клондайков.
    Поднял кусок земли, размял ее в ладонях.
    — Ну-ка, поглядите! Что это, по-вашему, — не золотая жилка? Не клад? Чудеснейший чернозем, жирный, точно его тысячу лет подряд питали какими-то сказочными удобрениями.
    Помолчал, глядя на директора совхоза, и довольно сурово спросил у него:
    — Доходит, о чем я толкую?
    Директор пожал плечами:
    — Вы хотите сказать, Иван Николаевич, что мы зря не используем эту землю? Но от совхоза она ой как не близехонько расположена. Километров, поди, под тридцать. Гонять сюда на попас скотину? Да ведь расстояние не позволяет. Засевать яровыми или еще чем? Так ведь гонять трактора да комбайны за тридцать верст, это же сколько горючего ухлопаем! Была бы эта луговина площадью хотя бы 8 сотен гектаров — другой разговор. А тут всего два десятка гектаров. Крохи...
    — А как, по-твоему, сколько из этой землицы можно взять центнеров с гектара? — не меняя суровости в голосе, спросил Иван Николаевич. — Центнеров по тридцать можно?
    — Пожалуй, — ответил тот. — Но ведь площадишка-то, Иван Николаевич...
    — Площадишка! А давай-ка прикинем… Двадцать гектаров — по тридцать центнеров с каждого — это сколько? Шестьсот центнеров, так? Шестьсот центнеров — это сколько килограммов? И сильным математиком не следует быть, чтобы подсчитать. Шестьдесят тысяч! А теперь скажи, скольким людям ты к завтраку или обеду можешь поставить на стол белых коврижек чудесного хлеба? Молчишь? А ежели ты эту луговину засадил бы, скажем, картошкой да, собрав ее, отправил бы горнякам, они что, не сказали бы тебе спасибо? Молчишь? 
    — Он взглянул на меня. — Привыкли все измерять тысячами тонн, а вот на такие чудеса природы, как эта землица, им наплевать. И никак не вытравишь эту черту у многих наших русских людей: Россия, мол, матушка наша, такая огромная страна, столько в ней земли, лесов, рек да морей, что и умом постичь невозможно. Что нам, дескать, до каких-то там клочков землицы, когда вокруг нас — необъятное! Когда же мы научимся ценить все наше богатство, богом нам данное? Когда?
    Директору совхоза он сказал:
    — По-хорошему тебя прошу: лично сам обследуй все свои угодья, из каждого клочка земли извлеки пользу. И для себя, и для людей, и для природы. Только с умом все надо делать. Не трогайте участки, разработка которых может нанести вред экосистеме поймы реки, заилить или засорить родники, уничтожить грибные места или массивы лекарственных растений… Понял?
    — Понял, — ответил директор. — И можете не сомневаться: подобных просчетов больше не будет.
    Я не раз вспоминал этот эпизод и думал о Журавлеве: откуда в этом человеке такая хозяйственная жилка, такая забота о том, чтобы по-настоящему оценивалось все, чем богата наша Россия? Может быть, корни всего этого лежат в его родословной? Я уже знал, что Иван Николаевич родился в казачьей семье. Есть, конечно, и такие казаки, которым лишь бы саблями помахать да красивой казачьей формой блеснуть! Но в основном вся казачья рать — это истинные трудолюбцы. И не от самых ли дальних предков получил Ивана Николаевича эту заветную любовь к Донской земле, хозяйственность и целеустремленность?!»
    Однажды я спросил у Ивана Николаевича: «Никогда не было желания перейти на преподавательскую работу в аграрный университет?» — «Нет, — ответил он, не раздумывая, — на каждой должности, где бы ни работал, я всегда преподавал землелюбие. В университете читают землеведение, земледелие, землеустройство и землепользование. А землелюбие… Такой дисциплины пока нет».
    «А безразличные люди, бесслезные обыватели, недальновидные фермеры, черствые чиновники, временщики-арендаторы и просто авантюристы от агробизнеса есть», — подумал я и прочел Ивану Николаевичу стихотворение Анны Ахматовой «Родная земля», которое отозвалось в его душе с таким трепетным резонансом, что он попросил повторить:

В заветных ладанках не носим на груди,
О ней стихи навзрыд не сочиняем,
Наш горький сон она не бередит,
Не кажется обетованным раем
Не делаем ее в душе своей
Предметом купли и продажи,
Хворая, бедствуя, немотствуя на ней,
О ней не вспоминаем даже.
Да, для нас это грязь на калошах,
Да, для нас это хруст на зубах.
И мы мелем, и месим, и крошим
Тот ни в чем не замешанный прах.
Но ложимся в нее и становимся ею,
Оттого и зовем так свободно — своею.

   Справедливо говорят, что ученым можно стать и чужой ученостью, а мудрым только лишь своей мудростью. Иван Николаевич Журавлев мудр своим жизненным багажом, своей мудростью. Поэтому, он никогда не решает вопросы с кондачка: выслушивает коллег, взвешивает все до мелочей, моделирует ситуацию, прогнозирует результат, последствия, и только после этого принимает решение. Я присутствовал на нескольких оперативных совещаниях, которые проводил Иван Николаевич, причем, в разных условиях: в кабинете, в поле, в саду, на току, в телефонном режиме. Могу сразу сказать, что его планерки отличаются динамичностью и подготовленностью, продуманностью, четкими недвусмысленными указаниями и строгим регламентом, требовательностью и ревностным контролем, информативностью, конкретикой и ритмичностью процесса, когда исключена сама возможность переливать из пустого в порожнее. В этом человеке, включая походку, мимику и жесты, нет ничего вялотекущего, равно как и мечущегося, в нем — степенность степняка, характер верхнедонского казака, достоинство знающего себе цену руководителя. При этом он остается не сухим рационалистом-прагматиком, а колоритной деловитой личностью, всегда сориентирован на добросовестное и качественное выполнение работ, взятых на себя обязательств, в совершенстве владеющий аграрными технологиями и опытом внедрения их в сельскохозяйственное производство. Я видел его и подчеркнуто строгим, официальным, и торжественно-праздничным, и волевым, и рассудительным, и глубоко озабоченным, и веселым, и бескомпромиссным, и во гневе, если выяснялось, что кто-то из подчиненных допустил халатность, некомпетентность или злоупотребление. И наоборот, сразу после проведенного прямо на току короткого совещания, где он порадовался высоким намолотом зерновых, у него было лицо откровенно счастливого человека. Однажды, переполненный чувствами благодарности к рабочим, он прямо на току принял решение празднично отметить окончание жатвы: «Основной праздник мы устроим в Доме культуры, когда уберем с полей весь урожай. А сегодня отметим окончание жатвы зерновых». За несколько часов, пока комбайны завершали уборку последнего пшеничного поля, на току самодеятельные артисты оборудовали импровизированную сцену, установили звуковую аппаратуру, откуда-то подвезли каравай и перевязанные красной лентой ритуальные снопики из пшеницы нового урожая. Одновременно под открытым небом щедро накрывался большой праздничный стол. Завершившие работу хлеборобы рассаживались за стол с выражением приятного удивления на усталых лицах. «Вот это я понимаю! — воскликнул кто-то из комбайнеров. — Со степного корабля да на бал!» Иван Николаевич выступил с поздравительной речью. Не жалея слов благодарности за добросовестный труд, вручал денежные премии, ценные подарки и сувениры, почетные грамоты и благодарственные письма… Он был преисполнен душевными порывами: ходил вдоль длинного праздничного стола, обнимал комбайнеров, в приветствии хлестко ударял рука об руку шоферов, признательно похлопывал по плечу специалистов, радостно тряс за руки рабочих зерносушилок. Невозможно было не обратить внимания на счастливое выражение его лица с влажновато светящимися глазами, на красноречивые жесты, выказывающие щедрую широкую душу.   
    Удивляла его способность неустанно генерировать неординарные идеи, инвариантность его практических решений проблем технологического, организационного, социального свойства, а также оперативность и эффектив-ность его управления текущими делами. Скорее всего, даже не задумываясь над этим, он живет и работает по принципу:«Больше быть, чем казаться, много делать, но мало выделяться». При этом строит смелые, нередко, дерзкие планы, и, увлекая за собой людей, настойчиво и упорно воплощает их в жизнь, не боясь брать на себя ответственность за риски. Да, для Ивана Николаевича характерны разумные просчитанные риски, но главное для него — научные, новаторские, инновационные подходы к делу. Но и традиции для него чрезвычайно важны, причем, в истолковании Г. Малера: «Традиция — это передача огня, а не поклонение пеплу».
    Обычно немногословный, умеющий слушать, Иван Николаевич может вдруг разговориться, если речь заходит о том, что его особенно волнует, и даже становится запальчивым, если дело касается справедливости или его личных убеждениях, принципах, взглядах. У него определенно философский и аналитический склад ума. Однажды, я уловил в его рассуждениях явное совпадение с моим афоризмом, написанным много лет тому назад: «Нет на этой земле ничего более надежного, чем сама земля. Нет в этой жизни ничего более ценного, чем сама жизнь». Беседа за беседой, Иван Николаевич изложил мне, в сущности, свою жизненную философию. Говорил он обычно неторопливо и с чувством, его взор при этом горел то убежденностью, то увлеченностью, но чаще — любовью беззаветной: «Малые и большие деревни, станицы и села, слободы и хутора Дона, это национальное богатство России, где хранится народная мудрость и народная душа. Ведь земля — это не только физическая гравитация, но и духовное притяжение. Забери у крестьянина землю, он и пойдет по миру, обезлюдеют поселения, исчезнут с лица земли. Увы, такое уже не раз бывало в нашей истории. Земля — власть сакральная, которой надо подчиняться с пониманием и почитанием. Вся моя трудовая жизнь прошла во власти земли и во власти мечты — опять же, мечты сделать родную донскую землю еще лучше, еще краше, когда надо — уберечь, защитить, а где целесообразно только одна может принести на его стол хлеб насущный. А может и не принести — она сама во власти каждой тучки, каждого ветерка, каждого солнечного луча и градуса температуры… Сколько в природе перемен и неожиданностей, всяких случайностей или, как теперь говорят, форс-мажорных обстоятельств».
    Иван Николаевич говорил эмоционально, иногда даже страстно, и всегда со знанием дела. На протяжении жизни несчетное множество раз изболело его сердце в непокое, в ожидании созревания урожая, но ни разу не опускал он в отчаянии руки даже в самых критических природных условиях. Слушая его, я вспомнил замечательного донского писателя Александра Бахарева: «Злая выдалась на Дону зима… Ждали белых метелей, а над степью пронеслись черные бури. С небольшими перерывами ураган свирепствовал в январе, феврале, марте. Едва очистится воздух от пыли, а там — снова свету не видно! Вровень с купами лесополос поднимались гигантские увалы мелкозема. Бури начисто сметали посевы, разрушали оросительную сеть. Но даже эта яростная сила не смогла сломить духа земледельцев — так безгранично велика оказалась их стойкость».
    — Чтобы эта травинка, — продолжал Иван Николаевич в том же тоне, с верхними призвуками в голосе, — чтобы этот животворящий злак мог питать людей, нужен работящий профессиональный коллектив хлеборобов, нужна сельскохозяйственная наука, парк современной сельхозтехники, приспособлений и механизмов. Нужна сила-силища труда и любви к земле. В моем представлении, былинный землепашец Микула Селянинович как-раз и воплощает в себе могущество всей созидательной силы кропотливого и терпеливого хлеборобского труда. Понимаете? Кропотливого и терпеливого! Поэтому и привычно для него нести на своих плечах эту ношу — суму с земной тягой, которая не под силу даже богатырю. Вдумайтесь, уже в древней Руси люди понимали, что не поднять землю грубой силой, не взять одним махом урожай, а там хоть трава не расти. Земледельцу исключительно важно, чтобы трава росла, чтобы злаки давали хорошие урожаи из года в год. От этого зависит главное — будет ли земля матерью или обернется злой мачехой. И вот что любопытно… Мой отец напутствовал меня на учебу в сельхозинститут словами, удивительно совпадающими с «Былиной о богатыре Святогоре». При этом, я больше, чем уверен, он никогда не читал этой былины. Но я на всю жизнь запомнил его слова: «Все, что нас окружает, сынок, живет своей жизнью. Ничего мертвого в степи нет. Возьмем, скажем, почву. Рождает она жизненно необходимые людям злаки — хлеб насущный, а цветы — хлеб духовный. Ну разве не живая она? Еще как живая! А значит и мы, донцы-степняки, должны заботиться о ней с великим почитанием. «Шапки оземь!», — говорил твой дед, срывал с себя шапку и крестился на степь. А вот помрет степь, не дай Бог, и все мы помрем без нее, без кормилицы. Или деревце возьмем. Не приложи к нему руки, не удобри, не взрыхли вокруг него почву, не полей вовремя, что получится? Зачахнет, засохнет саженец. А с деревца лес начинается, который дает людям не только древесину, грибы да цветы-ягоды, но и чистый воздух, без которого нет жизни человеку, и саму землю хранит от суховеев. Лес, сынок, — хранитель матери-земли. Он растет, питаясь ее соками, а когда вырастает, продолжает крепко держаться за землю корнями, а ветвями — защищает ее. Или родник возьми… Не очисти его вовремя от ила, разросшихся растений, сухостоя — в болото превратится. А родник дает людям жизненно необходимую воду, с родников начинаются реки… А теперь вот подумай и скажи мне, ты видел когда-нибудь, чтобы земля-матушка родила хлеб и сама его съела? А чтобы яблонька свои яблоки ела, видел? А чтобы родник свою воду пил? А река? Не видел и не увидишь. Не зря наши предки говорили — степь-обитель, лес-защитник, земля-кормилица… В степи все живое растет одно для другого. Это закон природы. Вот почему наши предки испокон веков свято почитали и оберегали степь».
    Здесь уместно вспомнить Эриха Марию Ремарка:«Жить — значит жить для других. Все мы питаемся друг от друга». Это перекликалось и с моим афоризмом: «Самое главное в природе для человека — человек, самая большая радость человеку бывает от человека».
    Так постепенно и стали проясняться для меня истоки созидательной любви Ивана Журавлева к людям, к степи, к матери сырой земле. В нем выработалась с годами земная вера — по сути религия, если хотите, «Евангелие от Земли». Для него Донская земля и первородная мать, и кормилица, и заступница, и последняя надежда. Он духовно и физически чувствует себя благодарным сыном земли Донской. Слушая воспоминания и рассуждения Ивана Николаевича, исполненные философичностью и жизненностью, я в какой-то момент поймал себя на том, что мысленно уже пишу книгу жизни этого замечательного человека. Очевидно, в значительной степени были точными мои первые впечатления о личности Ивана Журавлева. Верными оказались и первые представления о сущностях, смыслах и ценностях его жизни.
    Для писателя первый взгляд, как и первое слово повествования, дорогого стоят. Смею надеяться, мне удалось разглядеть в этом многосложном при кажущейся простоте человеке немало красок, тонов и полутонов, оттенков и штрихов, которые и составили объемный литературно-философский портрет Ивана Николаевича Журавлева.

   4

    Солнечный диск отпылал, погружался в завечеревшее уже лоно заповедника «Персиановская степь» — целинного участка приазовской степи в верховьях балки Хорули с примыкающей к ней «Дубравой имени В. В. Докучаева», тенистым массивом старых дубов, ясеней, тополей, кленов, акаций…   
     По краю разнотравно-ковыльного клина с островками дикого миндаля неспешно шли и беседовали два импозантных человека — отец и сын Журавлевы. Оба выпускники ДонГАУ, оба руководители сельскохозяйственных предприятий, они приехали в Персиановку, чтобы обсудить с руководством университета объекты, требующие спонсорского участия по программе развития вуза.
    — Эта дубрава когда-то принадлежала Атаманскому лесничеству, преобразованному в пятидесятые годы в Ленинский лесхоз. А потом ее передали учхозу нашего института, — любуясь раскидистыми кронами старых деревьев, рассказывал сыну Иван Николаевич Журавлев.
    — Университета, — поправил отца Андрей Иванович.
    — Это для тебя университет, а у меня, как и у твоей мамы, в наших дипломах написано Донской ордена Трудового Красного Знамени сельскохозяйственный институт. Год выдачи — тысяча девятьсот семьдесят первый. Квалификация — ученый зоотехник. Заметь, не бакалавр какой-нибудь, а ученый зоотехник!
    — В моем дипломе, — с улыбкой парировал подшучивания отца Журавлев-младший, — тоже написано Донской сельскохозяйственный институт, и тоже не бакалавр какой-нибудь, а ученый агроном.
    — Да, но в аспирантуре-то ты учился, когда институт уже стал университетом.
    Они переглянулись и оба рассмеялись. Какое-то время шли молча, думая каждый о своем. Вдруг Иван Николаевич остановился, осмотрелся и замер с тихой улыбкой на губах. «Шапку оземь...» — отозвались из памяти сердца слова отца, Николая Кузьмича Журавлева. В разные годы он слышал их и от матери Натальи Тарасовны, и от дедушки Кузьмы Архиповича. Слова эти на всю жизнь стали родовым заветом для Ивана Журавлева. И не только заповедным примером любви к родной земле, но и сакральным кодом хлеборобской преемственности. Любопытно, как укоренился в роду Журавлевых этот почти забытый уже и такой многозначный фразеологизм «Шапку оземь», выражавший в разные времена и запредельный восторг, и крайнее отчаяние, и лихую отвагу, и дерзновенную решимость, и священное почитание? Что это, рефлексии на призывный клич предков или, шире, на зов родной земли? Или это крик любящей души, прямая речь благодарного сыновнего сердца? Нет однозначного ответа. У верхнедонских казаков, когда они возвращались из дальних походов и только ступали на родную землю, есаул обычно приказывал сотне спешиться и зычно оглашал: «Земля Войска Донского! Папахи оземь!» Но почему в роду Журавлевых этот фразеологизм укоренился сразу в двух смыслах: и как знак сакрального почитания Донской степи, и как символ мужественной решительности созидать, преобразовывать, развивать родной край? Оказалось, отец Ивана Николаевича боготворил степь, хотя и работал в лесничестве. Да казаки и не делали особого различия: поля, балки, буераки, терновники, речушки и озерца, леса и дубравы — все степь!
    Жили тогда Журавлевы в маленьком степном хуторке Воробьевка, всего-то десятка два дворов. Школьные стежки-дорожки Вани Журавлева пролегали через пойменный лес и реку Дон в станицу Мигулинскую, где была средняя школа. Отец иногда подвозил его спозаранку на двуколке к лодочной переправе. Но чаще встречал из школы. Однажды, когда они выехали из лесу в степь, Николай Кузьмич вдруг соскочил с повозки, размашисто зашагал рядом с лошадью. Через десяток шагов, охваченный радостным возбуждением, остановился, восторженно перекрестился на степь, и оглянулся на сына: «Смотри, Ваня, гляди в оба, какая она красавица, наша степь-матушка, кормилица наша. Шапку оземь, сынок!» Это не означало, конечно, что надо немедля сорвать с себя головной убор и грянуть им о землю… Но от слов таких мальчик притих и часто заморгал, глядя на степь уже другими, не по-детски серьезными глазами.
    «Я и жену себе выбрал «аграрную». Казачку, само собой разумеется. У нас говорят: «Бери жену с Дону, не будет урону», — рассказывал автору этих строк Иван Николаевич Журавлев с улыбкой, в которой таилась гордость. — Выбирал по любви, а вышло, что и по призванию, и по родовому завету. Чтобы вы понимали, мы с Александрой Андреевной знакомы со студенческой скамьи, на одном курсе учились в Донском сельскохозяйственном институте, жили в одном общежитии. Как сейчас помню, перекличка на лекции была. Староста курса называет ее фамилию:«Тихоновская!» А в ответ подруга: «Саша заболела!» Мое сердце заколотилось не на шутку, лицо вспыхнуло жаром, — произносит Иван Николаевич с таким интонированием, как будто говорил о только что случившемся. — Тогда-то, наверное, и осознал я окончательно, что неравнодушен к этой самой красивой девушке на курсе. О ней даже преподаватели говорили: «Чудо как хороша Тихоновская!» Возле нее вился рой поклонников. Как надоедливое комарье! Слава богу, что Саня, при всей ее доброте душевной, обладает высоким чувством собственного достоинства, и умела тактично отгонять их подальше. У нее в генах — донская казачка!
Нельзя было не заметить, как на лице Ивана Николаевича калейдоскопически сменяясь, вспыхивали все краски восторга: от умиления до упоения.
    — А какой замечательной спортсменкой была Александра! — пылко продолжал он. — Мы оба в волейбол играли за сборную команду института. Тренировались, болели друг за друга, на соревнования ездили по всей Ростовской области, были на соревнованиях в Тбилиси. Но в основном, конечно, общались на занятиях. Я в ту пору увлекался афоризмами, тогда многие ребята увлекались. В моей афористической коллекции было такое высказывание Конфуция: «Пять вещей составляют совершенную добродетель: серьезность, щедрость души, искренность, усердие и доброта». Все это я увидел в Александре и не ошибся. Я бы еще только добавил — красота и нрав донской казачки.
    — По-вашему, донские казачки, — это такой особый генотип женщин? — не скрывая сарказма, спросил я.
    — Генотип, да! — очень серьезно произнес Иван Николаевич, но тут же просиял в улыбке. — Кто-кто, а моя теща, Екатерина Филимоновна, светлая ей память, она хорошо разбиралась в «генотипах». Когда мы уже после свадьбы впервые взяли с женой отпуск и приехали к её родителям на хутор, Екатерина Филимоновна при мне сказала Сане: «Ты, дочка, Ваню не обижай. А то я твой характер знаю. Смотри у меня, куда иголка, туда и нитка!» Представляете, стоит такая хрупкая вся, тоненькая, как былинка, моя красавица-жена, и я рядом — каланча! А теща на полном серьезе просит дочь не обижать зятя.
    «Генетика донской казачки», «генотип донской казачки»… — эти небесспорные словосочетания без какой-либо претензии на научность все же заставили меня задуматься. Вспомнился один из первых историков Донского казачества генерал-майор А. И. Ригельман, который еще в XVI веке описал жен донских казаков: «Жены их лица круглого и румяного, глаза темные, большие, собою плотные и черноволосые, к чужестранцам неприветливы».
    А в «Статистическом описании Области Войска Донского», изданном в 1884-м году, утверждалось следующее: «В силу особенностей военного быта на Дону исторически вырабатывался особенный тип женщины — неустанной труженицы, принимающей на себя все труды мужчины, всюду поспевающей и всё делать умеющей. Забота молодайки, жившей у батюшки с матушкой без горя и нужды, в том и состоит, чтобы не с голыми руками встретить мужа по его возвращении со службы. Ну а уронивши хозяйство, она роняет свое человеческое достоинство в глазах станичников, да и в своих собственных».
    К этому можно добавить, что по поведению женщины на Дону исстари судили о том, что из себя представляет ее муж, брат или отец. Поэтому казачки нередко были склонны идеализировать свою семью и подворье наряду с верой в Бога. Все доступные сегодня исторические документы, литературные источники и свидетельства, включая роман «Тихий Дон» М. А. Шолохова, утверждают и убеждают, что донские казачки во все времена соединяли в себе неукротимый нрав и преданность семейному очагу, были верными женами, заботливыми матерями, хорошими хозяйками и образцом женственности. Потомственная казачка Александра Журавлева — точно не исключение. Нужно ли говорить, что потомственный казак Иван Журавлев о донских женщинах всегда отзывается с априорным уважением, а уж о своей-то благоверной супруге — в превосходной степени, с нежностью и восхищением как минимум.
    — Александра Андреевна с самого начала совместной нашей жизни всей душой приняла наш родовой завет: «Пред степью — шапку оземь!» — продолжает Иван Николаевич. — А может завет этот живет в ней от рождения? Моя Санечка, она ведь цветок степной. Мы вместе прошли через множество испытаний. У нас сложилось и супружество, и содружество. На работе или дома, в театре или в гостях, на деловых приемах или на курорте — всюду, где мы бывали вместе, я гордился Александрой Андреевной. А как она поет! — божественное сопрано! Голосок легкий, подвижный, звонкий! И это не только я говорю. Понимающие в вокале люди называли ее «соловушкой». Удивлялись, почему она не поступала в консерваторию. Но Саня осознанно избрала сельхозинститут. В ее душе с детских лет зародилась любовь к окружающей природе, к домашним животным, степным зверятам и птицам, ко всему живому миру, и, конечно, к Донской степи, которую она одухотворяет и боготворит.
    Сказав это, Иван Николаевич вздохнул всем сердцем… По лицу было видно, что доставал он слова о возлюбленной супруге из самых глубин души.
    — Жена моя, как и я, хуторянка. Родилась в казачьей семье на хуторе. И отец, и мать, и дедушка с бабушкой — все потомственные донские казаки. Подобно мне, она с пятого по восьмой класс ходила в школу за шесть километров в соседний хутор Грушевка. И среднюю школу тоже окончила вдали от дома, в городе Шахты. И что я особенно ценю, моя Саня с рождения впитала в себя традиции, уклад, обычаи и фольклор донского казачества, а также крестьянской и колхозной жизни. В каждом из этих сословий, укладов, устоев, жизнь была нелегкой, а в отдельные периоды истории даже трагической. Но и хорошего было немало, на чем мы с Александрой и воспитывались, а затем учились и поднимались как специалисты. Надо признать, что многие казачьи рода в советское время вырождались или приходили в упадок, но традиции все же передавались из поколения в поколение.
    Александра Андреевна Тихоновская родилась 16 ноября 1947 года в хуторе Дубовой Белокалитвинского района Ростовской области. Сегодня этот хутор административно входит в Грушево-Дубовское сельское поселение и по переписи 2010 года насчитывал 227 жителей. На официальном сайте администрации Грушево-Дубовского сельского поселения помещена следующая историческая справка: «Испокон веков люди селились по берегам рек. Благоприятный климат и плодородные земли Донского края привлекали жителей. Так на берегах малой реки Кундрючьей возникли казачьи городки, станицы и хутора. Первые упоминания о хуторах Дубовой, Грушевский, Семимаячный, Чернышев, Голубинский, Казьминский относятся к 17 веку...»
    Любопытно, что в этих местах рудознатец Григорий Капустин, действуя по заданию Берг-коллегии, осенью 1721 года нашел вдоль течения реки Кундрючьей первое месторождение каменного угля, совершив тем самым открытие Донецкого угольного бассейна.
    Как в капле степной росы отражается мир, так и в точке на карте России, в крохотном хуторке Дубовой отразилась история страны: первопоселенцы, казачество, Первая мировая война, Октябрьская революция, Гражданская война, раскулачивание, раскачивание, коллективизация, индустриализация, Великая Отечественная война… В середине хутора Дубового благодарные жители установили обелиск с надписью: «Всем казакам и хуторянам, погибшим во всех войнах за наше Отечество». Особенно много хуторян сложили головы на фронтах Великой Отечественной войны. А кому повезло, кто уцелел и вернулся, как отец нашей героини Андрей Демьянович Тихоновский, они воспринимали демобилизацию как переход с боевого фронта на фронт трудовой. Героическим трудом возрождали ближайшие колхозы и угольные шахты. В 1943 году, сразу после освобождения Дона от фашистов, в хуторе возобновил свою деятельность колхоз им. Ворошилова, переименованный в 1956 году в колхоз им. Булганина. В 1957 году в результате слияния трех колхозов: им. Булганина, им. Третьего Интернационала и «Комсомолец», образовалось крупное коллективное хозяйство «Советская Россия». В этом колхозе и трудилась дружная семья Тихоновских:
    Отец — Андрей Демьянович Тихоновский (1909 – 1995 гг.), фронтовик, орденоносец, защитник Сталинграда, после войны работал трактористом, мать — Тихоновская Екатерина Филимоновна (1910 – 1993 гг.), работала дояркой, брат — Тихоновский Иван Андреевич (1931 – 2005 гг.), шофер, сестра — Тихоновская (Дубинина) Клавдия Андреевна, бухгалтер.
    Хуторок в степи… Хутор Дубовой, довольно древнее казачье поселение, лежит в неглубокой, но довольно широкой живописной ложбине на правом берегу речки Кундрючья, которая обнимает его с трех сторон. С четвертой стороны — внушительная скальная гряда, проходящая с севера на юг. А вдоль реки растет пойменный лес, деревьями нависающий над самой водой так, что ветки касаются своего отражения. Глаза отдыхают, дышится легко, сердце радуется жизни от того, что красота здесь живая.
    Дети, выросшие в глубине немерных степей, не замечают, когда и каким образом ковыльные или пшеничные волны омывают их маленькие сердечка, когда чабрец, ромашка, ландыш заполняют их души нежной любовью к родному краю. Не заметила и Александра, как крохотный хуторок в степи научил ее тонко чувствовать прекрасное, видеть мир в его многоцветии, познать тяжесть и радость труда на земле, почитать традиции донского казачества, равно как и уклад крестьянской жизни, ощущать и осознавать себя частичкой окружающей родной природы. Научил, и отпустил в большой мир.
Чувство родной природы — одна из главных основ патриотизма, который в полной мере присущ нашей героине со времен ее хуторского детства и отрочества.
    Мое первое впечатление об Александре Андреевне Журавлевой — пытливый взгляд вдруг озаряется короткой, как вспышка, улыбкой, после которой на лице остается приветливое выражение… Эта женщина явно наделена от природы правдой чувств — эмоциональные состояния, которые человек переживает на самом деле в данный момент времени. При первом знакомстве с Александрой Андреевной я отметил про себя ее приветливость, образованность, воспитанность, естественную скромность и природное дружелюбие. Она рассказывала о своих студенческих подругах с искренней увлеченностью и видимой приятностью, вспоминала студенческую юность в деталях и лицах: «Слава Богу, все мои подруги по комнате… По нашей сто двадцать девятой комнате в первом общежитии — все девочки мои здравствуют, и мы продолжаем дружить и встречаться после окончания института», — говорила Александра Андреевна с открытой и почти что девичьей улыбкой. И сразу стала перечислять полными именами всех подруг: «Лапченко Полина Павловна, Зыкова Зинаида Владимировна, Недорезова Вера Георгиевна, Буланова Вера Николаевна». При этом нельзя было не заметить ее растроганности, когда Александра Андреевна еще раз повторила теперь уже одни только имена подруг: «Полечка, Зинуля и две Верочки».
    Вот чего я не заметил при первом знакомстве с Александрой Андреевной, так это «генотипа» — крутого нрава донской казачки, о котором мне говорил Иван Николаевич. Правда, после подробного знакомства с биографией, бесед с ее коллегами и близкими людьми, мне открылся ряд сильных и противоречивых, на первый взгляд, сторон ее личности. Образно говоря, сложилось впечатление, что я насобирал смешанный букет из степных и декоративных цветов: простосердечность и утонченность, твердость характера и ранимость души, домовитость и деловитость, серьезность и сентиментальность, взвешенность и решительность… Все вместе составляет удивительное обаяние ума и души, что не может не восхищать.
    Судьба Ивана Николаевича Журавлева заметно осенена любовью супруги. По-разному было на их жизненном пути — дожди и радуги, снега и капели, цветение и листопады, но неизменно присутствовал совершенно особый взаимный пиетет, пропущенный через сердца. Они сосредоточили друг в друге любовь, уважение, заботу и внимание до такой взаимности, когда одна судьба на двоих. С той поры идут по жизни рука в руке, сердце к сердцу. Я в этом еще раз убедился в разговоре с Александрой Андреевной:
    — Свидетельство о браке и диплом о высшем образовании мы получили практически одновременно. Можно сказать, сосватал нас Донской сельхозинститут. Комсомольскую свадьбу сыграли в институтском студгородке в Персиановке.
    — В кафе «Юность»? — уточнил я.
    — Да, в юности… — сказала Александра Андреевна и как-то весело вздохнула. Если судить по интонации, слово «юность» она произнесла с неопределенной коннотацией,то ли в значении названия кафе, то ли в значении счастливой студенческой поры, которая была у них с мужем тоже одна на двоих.
    — Вы знаете… Он у меня какой-то необыкновенный, — продолжала Александра Андреевна. — Вот стоит ему заговорить с незнакомым человеком, у меня сразу складывается впечатление, что они знакомы давным-давно. В институте Ваня дружил и с однокурсниками, и с аспирантами, и с преподавателями. Его уважали многие. Дружеские отношения у него сложились с деканом факультета профессором Коваленко, которого он считает своим учителем. Мне кажется, это его трудолюбие и целеустремленность привлекают к нему людей. Путь к достижению цели, каким бы трудным, сложным и долгим он ни был, захватывает Ваню без остатка. Когда его спрашивали, что для вас важнее в ваших новаторских делах — участие или победа, он всегда отвечает, что победа очень важна, но сам процесс движения к ней — это и есть настоящая жизнь, о которой можно мечтать. Очень важно, что Ваня не только умеет, но и любит работать с людьми. Жизнь научила его дорожить доверием коллектива, избирателей, коллег и друзей.
    — Александра Андреевна, как вам кажется, что мотивирует Ивана Николаевича, придает смыслы с таким вдохновением работать на протяжении всей жизни?
    — Я точно знаю, что это земля и люди на земле. Только это придает смысл всему, что делает Иван Николаевич. А источники вдохновения он находит в новых идеях, зачастую дерзких, которые на первый взгляд даже могут показаться несбыточными. Иван Николаевич всегда с воодушевлением берется решать именно такие непростые задачи. И обязательно достигает задуманного. Как бы сложно и тяжело ни было. Я благодарна судьбе, что она подарила мне такого мужа, настоящего человека с молодой душой, мудрым и любящим сердцем. Мне с ним не всегда легко. Он, скорее сложный человек, чем простой. У него чуткая душа, тонкая душевная организация, и при этом сильный характер и темперамент. Сочетание не из простых. Иногда меня тревожит, что, стремясь к задуманному результату, он отдает все силы, задействует все без остатка внутренние ресурсы организма.
    Александра Андреевна неожиданно обрывает рассказ и уходит в себя… Наконец, с горечью тихо произносит:
    —Пришлось нам с Иваном Николаевичем пережить и жестокие времена… Когда в 2001 году ушла из жизни наша доченька, наша Натальюшка, наступили черные дни, месяцы, годы… Казалось — закатилось солнце. Так оно и случилось, доченька была нашим солнышком. Она росла талантливой и очень жизнерадостной, наша красавица. Не по годам мудрой была. В это непроглядно черное время только муж поддерживал меня. Точнее, поддерживали многие как могли, но только его голос доходил тогда до моего сознания, до моего сердца. Где он сам брал силы, не знаю. Понимаю, вижу, что он убитый горем, но при мне Ваня никогда не жаловался.
    — А в каком году родилась Наташа?
    — В тысяча девятьсот семьдесят шестом.
    — В двадцать пять лет ушла…
    — В девяносто третьем году она окончила с серебряной медалью нашу Покровскую среднюю школу №1 и поступила в Ростовский медицинский институт, который успешно окончила в 2001 году по специальности врач-инфекционист. А ее муж, Малоземов Андрей Валерьевич, врач-травматолог. Они поженились в 1998 году. В 1999 году у них родилась дочь Иринушка. В 2001 году, после трагического ухода из жизни нашей доченьки Натальи, Ирочку в трехлетнем возрасте взял на воспитание родной брат погибшей Наташеньки, наш сын Андрей Иванович Журавлев. Иринка воспитывалась в его семье как родная. Окончила с золотой медалью среднюю школу в слободе Советка и пошла по стопам родителей — поступила в Ростовский государственный медицинский университет, который успешно окончила в 2023 году. Продолжает учебу в аспирантуре. В 2020 году она вышла замуж за Юдина Артема Андреевича. В 2021 году у них родилась доченька Верочка, наша с Ваней первая правнучка.
    — Родители мужа Ирины Андреевны тоже врачи?
— Нет, они посвятили свою жизнь Вооруженным Силам России. Отец, Андрей Анатольевич Юдин, военный летчик. Мама, Ольга Андреевна, жена военного летчика, чем все сказано.
    —Иван Николаевич не раз говорил: «Наши любимые дети, внуки и правнуки — это главный сад нашей жизни». И действительно, наш родословный сад расцвел прекрасным цветом.
    Я не стал больше расспрашивать Александру Андреевну о дочери. Они с Иваном Николаевичем так и не научились жить без своей Натальюшки. Дочь живет в их сердцах. Вспомнилось, что и как говорил мне Иван Николаевич о той самой черной године их жизни. Негромкий его голос срывался на некое подобие фальцета, что уже само по себе наполняло мое сердце скорбью:
    «Незадолго до… Я привез доченьку в поле. Там как раз дружно взошла пшеница, — рассказывал Иван Николаевич, мучительно сглатывая сухой воздух, превозмогая боль невосполнимой утраты. — Я спросил: «Тебе нравится?» Доченька ответила: «Мне нравится, что это нравится тебе, папа»… Далее Иван Николаевич скрепился и не проронил больше ни слова.
    Когда он сильно взволнован, привычка владеть собой борется в нем с его чуткой душой. Какие силы, какие качества и черты характера, какие защитные реакции, рефлексии или инстинкты помогают ему, человеку тонкой душевной организации, преодолевать непреодолимое?          Железная воля или сила духа? А может жена? Иван Николаевич как-то сказал: «Мне подарил ее Бог! Без нее я бы не испытал и половины того счастья, которое выпало на мою долю, не смог бы добиться и половины того, что достиг в жизни. Многого, очень многого бы не достиг. Чтобы обеспечить мне прочный тыл, Саня отказалась даже от успешной научной карьеры, которую ей прочили в институте. Она ведь после окончания института три года работала младшим научным сотрудником в ДонСХИ. У нее были не призрачные, а реальные научные перспективы. Да разве только это...»
    Думается, Александра Андреевна принадлежит к тому типу женщин, которых можно назвать и мироносицами, и берегинями, и потомственными казачками, и просто русскими женщинами, хранительницами семейного очага. Все эти определения давно уже стали нарицательными. Мне представляется, что Иван Николаевич и Александра Андреевна — взаимные обереги друг друга. В их брачном союзе любовь и царит, и трудится.
    «Камень заплачет от умиления, с какой нежной взаимностью они любят друг друга, уважают и дорожат друг другом», — говорил мне о чете Журавлевых наш общий друг, профессор и ректор Донского государственного аграрного университета светлой памяти Анатолий Иванович Бараников. Чтобы разностороннее передать образ и характер Александры Журавлевой, приведу еще один отрывок из уже упомянутой мною выше книги Петра Лебеденко «Река жизни»:
    «Плыть вдаль по реке жизни в одиночестве — значит, не видеть тех берегов, куда стремится твоя душа, где ждет тебя желанный причал. Весь вопрос в том, кто будет сидеть в этой ладье рядом с тобой, кто станет разделять твою судьбу. А судьба, как известно, — штука капризная, и счастлив тот, кому она улыбнется с самого начала нелегкого плаванья.
    Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, но Ивану Журавлеву она улыбнулась еще в пору его юности. Будучи студен-том сельхозинститута, он познакомился со студенткой Сашей Тихоновской.
    Мой друг — писатель Виталий Закруткин не раз го-ворил: «О женщинах всегда писать трудно. Потому что каждая из них обладает красотой, присущей только ей одной. Я имею в виду не только внешние ее черты — красоту улыбки, глаз, овала лица, всего того, о чем мы говорим: «Ах, какая красавица!». Я имею в виду красоту женской души, которая или притягивает нас, или оставляет равнодушными. Вот увидеть эту красоту души, прочувствовать ее, слиться с ней — в этом заключается главное, что, есть в женщине...»
    И вот личное первое знакомство. Можно сказать, случайное. Как-то я вместе с бывшим генеральным директором Волгодонского «Атоммаша» — замечательным человеком и моим близким другом Валерием Григорьевичем Першиным и его супругой решили поехать на поляну неподалеку от Волгодонска, в то время расцветавшую тюльпанами. Поляна была вся покрыта этими невиданными по красоте цветами, рожденными и выкоханным самой матушкой природой. Оставив машину за небольшим лесочком, мы пошли к поляне. Кругом стояла тишина, лишь издали слышалось грустное пение вдовых соловьев, оплакивавших своих верных подруг, раньше времени ушедших в мир иной...    И вдруг мы услышали чей-то голос, донесшийся до нас с края поляны: «Ромашки белые, лепесточки нежные...»
    Я никогда не слышал слов этой песни, но могу при-знаться, что женский голос, который так неожиданно раздался, буквально очаровал меня — столько в нем бы-ло неги, тепла, какой-то бархатистости, что я не-вольно замер на месте, а Нина Петровна улыбнулась и тихо проговорила:
продолжала:

 Ромашки белые, лепесточки нежные,
Мне дороже всех цветов,
Ведь они— моя любовь...
Рядом с ней сидел Иван Николаевич...

    Иван Журавлев с первого же знакомства с Александрой был буквально очарован этой девушкой. Она была настоящей красавицей, все в ней привлекало — ее обаяние, добрая улыбка, простота, красота ее души. Он не мог объяснить себе, почему, когда он смотрит на Александру, ему приходят на память строчки есенинского стихотворения: бым дается радость,
Нежным дается печаль...
Потом он все же понял: главное, что есть во внутреннем мире этой девушки, — мягкость души, той души, в которой живет беспредельная любовь к окружающему ее миру, к человеческому существу. Такой душе чужды озлобленность, несправедливость, самолюбование.
    А печаль, которую Иван Журавлев чувствовал в ее душе, исходила от того, что такие люди, как его Александра, видя вокруг себя человеческие беды, душевно страдают так, словно эти беды легли и на их плечи.    
Вполне естественно, что студентка Александра привлекала к себе внимание многих молодых людей. Ничего удивительного, на мой взгляд, не было в том, что Шура предпочла быть рядом ни с кем-нибудь другим, а именно с Иваном Журавлевым. И не потому, что это был видный парень — стройный, по-мужски красивый, подтянутый, а потому, что Иван обладал теми незаурядными качествами, которые притягивают к себе всякого, кто способен разбираться в достоинствах человека. Александра Тихоновская видела, что Иван Журавлев посвятил себя науке не ради славы, не ради восхваления своих недюжинных способностей. Нет, главной его целью было постичь науку ради того, чтобы простому человеку жилось лучше и свободнее. Еще не закончив институт, он начал работать над важнейшими проблемами разведения сельскохозяйственных животных, семеноводства, кормовых методик культур. Александру удивляло его упорство в достижении того, о чем мечталось».
    Иван Николаевич Журавлев явно гордится супругой, уже в самом начале нашей беседы не преминул заметить, что Александра Андреевна награждена медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II-й степени. «Я бы дал ей еще один орден за то, что терпит меня всю жизнь. Я же из верхнедонских казаков, норов еще тот! — говорил Иван Николаевич с улыбкой, минуту помолчал, и уже совсем серьезно произнес: — Работа была у меня такая, требовала полной самоотдачи, постоянного напряжения сил, нервов, душевных переживаний… Порой, отчаяние брало верх. Жуткие навязчивые сны были. Помню, как-то приснилось, что подъезжаю на газике к комбайну, загружающему грузовик зерном. А с выгрузного шнека не зерно, а полова в кузов сыпется… Выскакиваю из машины, смотрю под ноги — вся земля в падалице! Неужели перестояла пшеница, запоздали с уборкой?! Только вчера проверял, восковой спелости была… Комбайнеру кричу: «Что стоишь, пробуй еще, пробуй дальше!» А сам бегу впереди комбайна и с ужасом понимаю, что ноги у меня по щиколотки в зерне, что весь урожай пропал. В холодном поту просыпался, а когда приходил в себя, постепенно начинал понимать, что это всего лишь сон. Все равно в сердцах говорил себе: «Все, с меня достаточно! Подам заявление об уходе! Займусь научной работой». Я ведь во власть никогда не рвался… Иван Николаевич неожиданно весело рассмеялся:
    — Помните, у Шолохова, в книге «Поднятая целина», дед Щукарь пришел к Нагульному на квартиру и с порога говорит: «… Хочу поступить в партию. Затем и пришел, чтобы узнать, какая мне выйдет должность, ну и прочее...» А у меня все ровно наоборот. На должность первого секретаря райкома мою кандидатуру рекомендовал Ростовский обком партии, но я не сразу дал согласие. Отдавал себе отчет, какая это колоссальная ответственность за район перед людьми и партией. Справлюсь ли с подбором, расстановкой и обучением кадров, с вопросами дисциплины, в том числе производственной, технологической, смогу ли внедрить передовые научные разработки? Сначала мысленно, а затем и на бумаге набрасывал план перспективного развития сельского района, чтобы каждая отрасль стала рентабельной, эффективной, чтобы обеспечивались все социально-культурные запросы жителей района. Морально, эмоционально все это очень сложно было осмысливать, переживать, потому и согласие было дать нелегко. Нет, вы не подумайте, я не жалею о своем выборе, это еще малая плата за счастье созидать с людьми на родной земле, трудиться и при жизни видеть результаты своего труда. Страна тогда с энтузиазмом строила лучшее будущее. Да, были и промахи, и перегибы, и загибы, были и патетика, и пафос, возможно, слишком громкие порой, но в основном оправданные, подкрепленные реальными результатами, достижениями и социальными завоеваниями. Главное, повторюсь, мы тогда всенародно созидали. Созидали во имя лучшего будущего, причем, не только в сельскохозяйственном производстве, но и на промышленной, военной, научной, культурной и социальной нивах. В слово «коммунизм» мы вкладывали не мечты о манне небесной, а всем понятное желание жить по-человечески».
    Я смотрел на Ивана Николаевича с глубинным уважением и думал: «Человек всю жизнь работал самоотверженно, порой, самоистязательно. Образно говоря, жег свечу своей жизни с двух сторон, и все же он считает, что «это еще малая плата...» В силу личного жизненного опыта я хорошо представлял себе, каких умственных, духовных, нервных, физических и волевых усилий, наконец, здоровья стоила ему такая «малая плата», когда зачастую приходилось не «шапку оземь», а «шапку в зубы»… Чтобы только не сорваться. Я хорошо понимал, что как раз это запредельное напряжение сил, нервов, душевных надрывов, о чем он высказался поскромнее, позволяло и позволяет сегодня Ивану Николаевичу Журавлеву разрешать неразрешимые, казалось бы, вопросы, преодолевать неодолимые, казалось бы, проблемы. Одна из важнейших особенностей его личности в том, что у него удивительно полноцветные ум и душа. Он никогда не воспринимал окружающий мир в черно-белых тонах. С молодых лет его отличала приверженность к конкретной работе с людьми, коллективами, с непременной свободой принятия решений. Иван Журавлев снискал себе высокий до легендарности авторитет реальными трудами и богоугодными делами, заботой и помощью тысячам конкретных людей. Как много в нем непоказной человеческой красоты: скромности, житейской мудрости, самосознания, земной правды и основательности — благодатной почвы. А значит и жизненных сил, воли, надежности, прочности. Дай ему Бог многие, многие лета!»
«А вот Александра Андреевна, — в который раз возвращался Иван Николаевич к рассказу о супруге, — она посвятила себя экономике сельского хозяйства. Да, обрела, по сути, еще одну профессию. Прошла все ступени от нормировщика в совхозе до главного специалиста по экономическому анализу, планированию и научному обеспечению Неклиновского районного управления сельского хозяйства. Сегодня, Александра Андреевна известный на Дону авторитетный специалист, работает главным экономистом ООО «Родина» Неклиновского района».
    Здесь важно хотя бы пунктирно обозначить трудовой путь Александры Андреевны Журавлевой, незаурядной женщины-труженицы, которая сумела стать не только радетельной хранительницей домашнего очага, образцовой супругой, матерью и бабушкой, надежным тылом и вдохновительницей мужа, но еще и очень достойно реализовать себя в профессиональном плане:

1966 – 1971 гг. Учеба в Донском сельскохозяйственном институте.

1971 – 1974 гг. Младший научный сотрудник Донского сельскохозяйственного института.

1974 – 1975 гг. Экономист мясосовхоза «Добровольский».

1975 – 1976 гг. Экономист Цимлянского районного управления сельского хозяйства.

1976 – 1978 гг. Экономист совхоза «ДОН».

1979 – 1980 гг. Старшийметодист Дома научно-технического прогресса Цимлянского районного управления сельского хозяйства.

1980 – 1983 гг. Экономист Цимлянского управления сельского хозяйства.

1983 – 1986 гг. Старший экономист Мартыновского управления сельского хозяйства.

1986 – 1987 гг. Старшийспециалистпо планированию сельского хозяйства Неклиновского РАПО.

1989 – 1990 гг. Ведущий специалист по планированию сельского хозяйства Неклиновского РАПО.

1990 – 1992 гг. Главный экономист Неклиновского АПО.

1992 – 1998 гг. Главный экономист-консультант Неклиновского управления сельского хозяйства.

1998 – 2004 гг. Начальник отдела финансовой, экономической, кредитной политики и бухучета Неклиновского управления сельского хозяйства.

2004 – 2005 гг. Главный специалист по экономическому анализу, планированию и научному обеспечению

2006 – 2009 гг. Ведущий специалист отдела сельского хозяйства Администрации Неклиновского района.

2009 – 2019 гг. Главный экономист ООО «Родина».

    Давно уже Иван Журавлев не засматривался на первозданную степь с такой увлеченностью, как здесь, в университетском заповеднике «Персиановская степь». Все пристальнее и пристальнее он вглядывался вдаль, где в срединной части ковыльного клина вдруг все всполошилось, пришло в движение… Встающие, спадающие и встречные сизо-опаловые волны вызревшего ковыля образовывали, где проседи, где шелковистые, где муаровые разводы и провалы, где серые, где белые, где темные пятна, точно это не налетевший невесть откуда степной бесшабашный ветер бугрит, взвевает все вокруг, а сама История Дона встает под ветрами эпох… Степь как будто намеренно раскатывала перед ним свой летописный свиток, а значит и его, Ивана Журавлева, жизнеописание: детство, отрочество, юность…    
    — Этот заповедник, как живая иллюстрация к моей молодости, — в растроганных чувствах проронил Иван Николаевич, и с грустью улыбнулся сыну. — Только наш лес был пойменным, а этот рукотворный. Но степь такая же, как и у нас в Воробьевке.
    — Шапку оземь? — улыбнулся в ответ Андрей Иванович, которому отец не раз рассказывал об этом почти ритуальном обыкновении дедушки, передававшемуся в их роду с деда-прадеда.
    Иван Николаевич посмотрел на сына с отцовской любовью и той же таящей в себе гордость улыбкой, с которой рассказывал о супруге. Радуется отцовское сердце, есть чем гордиться по праву: сын в 26 лет стал руководителем ТОО «Советинский», а в 38 лет — главой Неклиновского района Ростовской области. За большой вклад в развитие сельского хозяйства и многолетнюю добросовестную работу в агропромышленном комплексе Ростовской области А. И. Журавлеву присвоено почетное звание «Заслуженный работник сельского хозяйства Российской Федерации», он награжден благодарностью Президента Российской Федерации В. В. Путина, благодарственными письмами министерства сельского хозяйства РФ, министерства сельского хозяйства и продовольствия Ростовской области, многочисленными почетными грамотами, знаками отличия органов местной власти и общественных организаций. Думается, залог успешной деятельности Андрея Журавлева в том, что он, как и отец, видит смыслы своей жизни в любви к людям и родной земле, а смыслы своей работы — в служении людям и родной земле.
    Когда писалась эта книга, Андрей Иванович отметил золотой юбилей — пятидесятилетие. На первый взгляд, к нему никак не относится известная терцина Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины». А ведь на его жизненном пути вставали и сумрачные леса сомнений, и туманные долины исканий, и скалистые горы испытаний, и штормящие моря проблем, и черные пропасти невосполнимых утрат… В 2022 году трагически погибла в автокатастрофе светлой памяти Светлана Викторовна Журавлева (Понедельник), любимая супруга Андрея Ивановича, с которой они учились вместе в 10 классе Покровской средней школы №1, и поженились после его возвращения из армии в 1994 году. У них родились две прекрасные дочери: в 1996 году появилась на свет старшая дочь Наталья. С золотой медалью окончила среднюю школу в с. Советка и исторический факультет Ростовского государственного университета. Живет и работает в Ростове-на-Дону; младшая дочь Мария родилась в 2010 году, учится в 8 классе Советинской средней школы. Отличница. Прекрасный организатор как папа, талантливо поет и читает стихи как мама. Девушки удивительно похожи на бабушку.
    Светлана Викторовна Журавлева возглавляла в слободе Советка Неклиновского района муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования центра внешкольной работы. Её уважали и высоко ценили жители слободы за любовь к детям и творческий подход к их воспитанию и развитию. Родители Светланы, Любовь Кирилловна и Виктор Ефимович Понедельник, воспитали и выучили двух прекрасных дочерей: Светлана окончила Пятигорский фармацевтический институт, Вера — Ростовский медицинский институт. Вера Викторовна с супругом Сергеем Павловичем Фабрицким создали прекрасную семью и профессиональную карьеру в селе Покровском Неклиновского района.
    Андрей Иванович Журавлев осознанно выбрал Донскую степь главным поприщем своей жизни, что совпало с чаяниями родителей, с детских лет прививавших сыну и любовь к земле, и трудолюбие, и уважение к крестьянскому труду, и дух донского казачества, советовали поступать в сельхозинститут, но не настаивали. Сын самостоятельно сделал свой профессиональный выбор, осознанно пошел по стопам отца и матери, правда, с поправкой на время, точнее, на другую эпоху. Распад СССР, кардинальная смена общественно-экономической формации, разрушение государственного и колхозного строя — все это пришлось не только на годы его учебы в Донском сельскохозяйственном институте, но и отразилось в полной мере на всем его трудовом пути. Андрей Иванович всегда кратко рассказывает о своей жизни, как и описывает в своей автобиографии. Лаконичность — журавлевский стиль:
    «Родился я в Цимлянском районе Ростовской области в семье специалистов сельского хозяйства. Трудовой путь начал в 1988 году после окончания Покровской средней школы №1 в колхозе «Заречный» в селе Большая Неклиновка.
    В 1993 году окончил сельскохозяйственный институт по специальности «Агрономия».
    Отслужил в рядах Российской армии, где получил настоящую закалку и научился многому, что пригодилось затем в дальнейшей работе и взаимоотношениях с разными людьми. После службы в армии продолжил работать в ТОО «Заречный» уже в должности агронома-семеновода.
    В 1996 году был принят в ТОО «Агрофирма «Советинская» на должность заместителя директора по растениеводству, а через год назначен заместителем директора по производству.
    В 1998 году собранием коллектива был избран директором ТОО «Агрофирма «Советинская». После реорганизации хозяйства в 1999 году стал председателем СПК — колхоза «Советинский».
    В 2010 году на муниципальных выборах был избран главой Неклиновского района сроком на 5 лет.
    В 2015 году избран председателем совета директоров ЗАО «Колхоз «Советинский», где и работаю в настоящее время, совмещая должности председателя совета директоров и генерального директора.
    Любовь к труду, к земле, уважение к старшим привили мне в детстве мои родители. А работа в коллективе убедила, что только с единомышленниками можно добиться определенных результатов. И то, что сегодня ЗАО «Советинский» занимает лидирующие позиции в районе — лишний раз доказывает, что только планомерная кропотливая работа с расчетом на перспективу может принести успех.
    В разное время, наряду с основной работой, я занимался общественной деятельностью, был председателем комитета по предпринимательству в аграрно-промышленной сфере и членом правления Таганрогской межрайонной торгово-промышленной палаты,
депутатом Собрания депутатов Советинского сельского поселения, председателем попечительского совета Неклиновского летного училища.
    С 2009 года обучаюсь в аспирантуре Донского государственного аграрного университета, работаю над кандидатской диссертацией.
    Мы с женой воспитываем трех дочерей. Увлекаемся литературой, музыкой, спортом, предпочитаем здоровый образ жизни…»
    Андрей Иванович завершает автобиографию откровением: «Я всегда честен с людьми. Никого не предал и не обманул, не пытался казаться лучше, чем есть».
«А вот и ключ к пониманию личности Андрея Журавлева», — подумал я, когда прочел эти заключительные слова автобиографии: «… не пытался казаться лучше, чем есть». Вспомнилось известное выражение: «Быть, а не казаться», а следом и слова Федора Достоевского: «Нет, видно, всего труднее на свете самим собою стать...»
Стать и быть самим собою — с древних времен являлось мерилом силы личности. Так думал не только Достоевский, эта максима занимала умы многих величайших мыслителей человечества:
    Н. И. Пирогов: «Быть, а не казаться — девиз, который должен носить в своем сердце каждый гражданин, любящий свою Родину. Служить правде — как в научном, так и в нравственном смысле этого слова. Быть человеком».
    Оскар Уайльд: «Будьте собой. Все остальные места уже заняты. Большинство из нас — это не мы. Наши мысли — это чужие суждения; наша жизнь — имитация; наши страсти — цитаты!»
    Ральф Эмерсон: «Оставаться собой в мире, который постоянно пытается сделать вас чем-нибудь другим — величайшее достижение»
    Что значит, быть самим собой? Это состояться как сильная личность и яркая индивидуальность, обладать независимым характером, лидерскими качествами, чувствами собственного достоинства и созидательного оптимизма, что вместе называется харизмой. А возможно ли было оставаться самим собой на изломе эпох, в перестроечные и, тем более, в пресловутые девяностые годы, на которые выпало становление личности Андрея Ивановича Журавлева? В 1991 году ему исполнилось двадцать лет. Когда обрушился Советский Союз, когда в стране менялось кардинально все — от паспорта гражданина до общественно-экономической формации, когда у народа отняли идеологию и породили хаос в общественном сознании, когда произошла деформация морально-нравственных ценностей, когда плановую экономику в одночасье ввергли в дикий рынок, когда был разрушен государственный строй, а страну захлестнула преступность и тотальная коррупция… В таких форс-мажорных исторических перипетиях человек стремится приспособиться к новым условиям существования, чтобы выжить. Большинство людей были вынуждены вживаться в чуждые им роли, переходить на унизительные виды деятельности, забыть о своем призвании. Но были и люди-стоики, люди со стержнем внутри, которые нашли в себе силы оставаться самими собой, которым в любых жизненных ситуациях свойственно проявлять себя с лучшей стороны, во что бы то ни стало стремиться к призванию, торить свой жизненный и профессиональный путь, самим делать свою судьбу. К таким личностям принадлежит Андрей Иванович Журавлев.
    Есть древняя мудрость: «Посеешь мысль — пожнешь поступок, посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу». «Любовь к труду, к земле, уважение к старшим привили мне в детстве мои родители», — пишет в одной из газетных статей Андрей Журавлев. А это значит, что первые мысли о главном в нем зародили отец и мать. Но за свои поступки он отвечал всегда сам, что и выработало с годами главнейшие характерообразующие привычки, а в дальнейшем и сильный независимый характер. Отсюда его личный подход к добродетельности — добро должно быть с характером, а не с кулаками.
    Вызывает особое уважение и профессиональный выбор, и благодарная память Андрея Журавлева, о чем свидетельствуют искренние слова признательности родному вузу, которые он написал прямой речью сердца в книге «Доброе имя на все времена» уже в бытность главой администрации Неклиновского района Ростовской области:
    «Я никогда не жалел и не жалею, что пошел учиться в Донской сельскохозяйственный институт. Для нас, сельских ребят и девчат, нет лучше тех земных профессий, что получают здесь. Вот почему и до сих пор туда не зарастает абитуриентская тропа, в том числе и из нашего Неклиновского района. У нас много выпускников ДонГАУ, работающих во всех отраслях. И все мы дорожим опытом и традициями старших поколений, чтим память о свершенном в вузе за многие десятилетия. И, конечно же, с благодарностью почитаем своих наставников. Каждый год активы университета полнятся все новыми достижениями в учебе, науке, на ниве спорта и в духовной области. Мы радуемся этим успехам, желаем родному вузу, чтобы они множились во имя процветания донской земли и всего агропромышленного комплекса России».
    В этой же книге есть и слова признательности родному вузу, написанные отцом Андрея Ивановича: «Вот уже почти полвека минуло, как я и мои сверстники покинули стены ставшего родным института, — пишет Иван Николаевич Журавлев. — С тех пор много случилось событий, добрых и злых, была разная работа, новые встречи, а та вузовская пятилетка, с 1966 по 1971 годы, оставила свой яркий, неповторимый след в жизни. Лишь только тронь персиановскую «струну», и «накатывает» память, уходишь мыслью туда, где прошли годы юности. Там, в Персиановке, мы обрели знания, научились любить землю, познали азы науки о ней и обо всей жизни. За то и благодарны своим наставникам. Для меня это Владимир Иванович Степанов и Владимир Андреевич Коваленко. Эстафету Владимира Ивановича принял и достойно несет по жизненным и образовательным «волнам» Анатолий Иванович Бараников. А вся команда университета верна добрейшим традициям одного из старейших вузов страны, за что ей честь и хвала. От всего сердца желаю новых удач всему профессорско-преподавательскому составу университета в подготовке высококлассных специалистов для российского села!»
    Невольно сравнивая тексты отца и сына, думаешь: «Разные стили и слова, но как сходны чувства и мысли о ценности знаний, благодарности наставникам, почитании традиций, научном познании и передачи опыта… Это ли не образец преемственности поколений, к которому так стремится человечество испокон веков? «Советы отца сыну» были написаны иероглифами три тысячи лет тому назад на папирус1епапирусе эпохи Древнего царства Египта. Один из этих древнейших советов гласит: «Если знаешь книги, у тебя все будет хорошо»… А дед Ивана Николаевича, потомственный казак Кузьма Архипович Журавлев, говорил: «Коли есть в курене чада, должны быть и книги». В семействе Журавлевых читают и любят книги, у них всегда был культ книги, что во многом сформировало их мировоззрение.
    «Меня всегда интересовала история, в то числе тех мест, где я живу, — увлеченно рассказывает Андрей Иванович Журавлев. — Я всегда читал исторические книги, очерки и статьи, любые краеведческие материалы, чтобы больше узнать о корнях, откуда есть пошли наши донские и приазовские слободы, станицы и села, кто из людей предыдущих поколений оставил значительный след в нашем крае. К примеру, с интересом узнал в свое время, откуда произошло название слободы Советка. Думал вначале, что это связано с Советами, Советской властью. Оказывается, название селения возникло еще в петровскую эпоху, во время азовских походов Петра I. Как гласит легенда, в наших местах, куда они прибыли на челнах по тогда еще полноводной реке Мокрый Самбек, держали совет. Отсюда и название.
    В нашем крае таких памятных мест немало, говоря о перспективах развития района, можно было бы больше внимания уделять обустройству памятных мест для патриотического воспитания молодежи, для привлечения туристов.
    Практически в каждом поселении есть свои достопримечательности. Можно проследить пути следования Антона Павловича Чехова по нашим местам и посмотреть его глазами на наши степные дали. Село Весело-Вознесенка названо в честь героя Отечественной войны 1812 года Матвея Ивановича Платова. Братья Поляковы оставили свой след в истории целого края, построив железную дорогу. Всех, конечно, не назовешь. Для этого нам нужен хороший краеведческий музей, где была бы наиболее полно собрана история нашего края.
    А скольких героев дал наш район в годы Великой Отечественной войны! Это только отмеченных высокой наградой. А сколько их пало на полях сражений, защитив независимость нашей Родины. Об их подвигах напоминают многочисленные обелиски и памятники, которые есть почти в каждом селе. Чувство патриотизма абстрактными назиданиями не привьешь. Это можно сделать только на конкретных примерах. Недавно был на раскопках в степи не так далеко от нашего поселения. Спасибо энтузиастам, благодаря которым восстанавливаются факты героических событий Великой Отечественной войны, обнаруживаются останки воинов, устанавливаются их имена. Это очень важное дело.
    Я благодарен нашим ветеранам, которые проводят большую работу среди молодежи. Взять хотя бы такой факт. По инициативе нашего совета ветеранов во главе с Николаем Захаровичем Кузьминым еще несколько лет назад были отвезены подарки в Ростовский госпиталь для раненых солдат. С тех пор это стало доброй традицией, в которой принимают участие многие жители.
    А наша задача, руководителей всех рангов, сделать все возможное, чтобы создать нормальные условия для ветеранов. В общем, в жизни все взаимосвязано: наше настоящее корнями уходит в прошлое, а не зная хорошо прошлого, нельзя строить будущее».
    Много и увлеченно учился Андрей Иванович Журавлев у книг, истории, жизни, но прежде всего — у отца и матери.
    Благо, что после таких людей, как его отец Иван Николаевич Журавлев, на земном поприще остаются не просто следы, а наследие, которое нельзя переоценить.
    В производственной сфере: механизированные животноводческие фермы и комплексы, молодые плодоносящие сады и ухоженные поля с современными тракторами, сеялками, культиваторами, комбайнами… А в результате — традиционно богатыми урожаями.
    В социальной сфере: жилые дома со счастливыми новоселами, детские сады и ясли с голосистой детворой, школы, дома культуры и клубы с музыкой и романтичной молодежью, больницы, фельдшерско-акушерские пункты и аптеки с профессиональным медперсоналом, дороги с новым асфальтным покрытием и новыми маршрутными автобусами, газопроводы с голубым топливом, водопроводы, линии электропередач и уличного освещения, автоматические телефонные станции с междугородней связью… Всего, что довелось Ивану Николаевичу Журавлеву созидать: проектировать, строить, организовывать, инициировать, отстаивать, чем довелось руководить, вкладывая интеллект, душу и здоровье, за что довелось отвечать головой, не перечесть.
    Было от чего Андрею Журавлеву гордиться отцом и матерью, было с кого брать пример в молодые годы. Еще дошкольником отец стал возить его с собой в степь, в отделения колхозов и совхозов, на полевые и тракторные станы, на животноводческие фермы и птицефабрики, на посевную и жатву. Начиная с 9 класса, во время каникул, он уже по-мальчишески гордился, или просто радовался, что наравне со взрослыми мужиками работал штурвальным на комбайне «Нива» в племсовхозе «Сальский» Мартыновского района, где Иван Николаевич в ту пору работал первым секретарем райкома партии. А когда, окончив агрономический факультет ДонСХИ, Андрей Иванович стал дипломированным ученым агрономом, они вместе с отцом составили десятилетнюю программу восстановления и развития убыточного хозяйства. Отец напутствовал сына: «По себе знаю, большое дело требует большого мужества и решительности. Если браться за большую ответственную работу, то решительно, без страха и сомнений. Другого верного способа просто нет». Задача была амбициозная — создать современное сельскохозяйственное предприятие полного цикла с глубокой переработкой. Несмотря на все тяготы перестроечного времени, стагнацию экономики, противоречивое законодательство, разрушение государственной управленческой вертикали, Андрей Иванович взялся за работу по-журавлевски — без страха и сомнений.
    И он сумел поднять хозяйство, частично сохранить, частично перестроить, частично создать новое сельхозпроизводство с учетом смены общественно-экономических формаций. Сегодня Андрей Иванович Журавлев председатель совета директоров и генеральный директор ЗАО «Колхоз Советинский», одного из самых крупных многоотраслевых хозяйств Неклиновского района, занимающего лидирующие позиции в Ростовской области. Предприятие располагает собственной материальной базой: угодья сельскохозяйственного назначения площадью 6900 га, высокопродуктивное поголовье крупного рогатого скота, сельхозтехника, автотранспорт, производственные, административные здания и сооружения.
    Невозможно создать объемный и объективный литературный портрет без разностороннего взгляда на личность, без характеристик и оценок авторитетных земляков, которые не понаслышке знали Андрея Журавлева в разные годы, в том числе и в самый трудный период крушения СССР и строительства современного сельскохозяйственного производства.

Алексей Васильевич Лесной, главный агроном СПК-колхоза «Советинский»:

«Я проработал в «Советинском» вместе с Андреем Ивановичем более десяти лет и очень хорошо знаю его деловые качества. Я видел, как он ведет себя в различных ситуациях, и могу с уверенностью сказать, что ему по плечам большие дела!

Благодаря его деловым и профессиональным качествам хозяйство не только сохранилось (это удалось сделать далеко не всем руководителям в те годы), но и успешно продолжает развиваться. Здесь приобретается новая техника, внедряются новые технологии, разработана и осуществляется программа по переработке сельскохозяйственной продукции. Главное — сохраняются и создаются новые работе места. Андрей Иванович — человек, который живет не только сегодняшним днем. Он видит на два-три шага вперед. Учится сам и заставляет учиться всех нас, специалистов. Мы постоянно поддерживаем связи с несколькими институтами — земледелие и животноводство ведем по науке.

Андрей Иванович — человек откровенный и честный. Он не терпит разгильдяйства, равнодушия к делу, к людям, не терпит лжи.

Сам трудолюб и требует такого же отношения к работе от других. И в то же время он много делает для улучшения жизни людей. Столько льгот, сколько их существует в нашем хозяйстве, я не встречал ни на одном производстве. Если человек попал в беду — он обязательно поможет».

Галина Ивановна Ашихман, директор Советинской средней общеобразовательной школы имени Героя Советского Союза И. И. Лободина:

«Руководителя одного из самых больших хозяйств района СПК-колхоза «Советинский» Журавлева Андрея Ивановича знаю с первых лет его работы в хозяйстве. Андрей Иванович энергичный, интеллектуальный, эрудированный человек, отлично разбирающийся в вопросах сельского хозяйства и народного образования. Андрей Иванович всегда находит время для взаимодействия с нашей Советинской средней школой.

В 2008 году в школе был выполнен капитальный ремонт. Более 100 тысяч рублей для проведения экспертизы проекта капитального ремонта было выделено СПКС-колхозом «Советинский». После ремонта у учащихся появилась возможность горячего питания в просторной школьной столовой. До этого дети обедали в колхозной столовой.

Андрей Иванович прекрасно понимает, что в наше сложное время необходимо сделать все, чтобы досуг детей был интересен, познавателен, развивал творческие способности детей, отвлекал их от улицы. По инициативе Андрея Ивановича и при его непосредственном участии на базе Советинской школы был открыт филиал Покровской школы искусств. Два раза в неделю на протяжении восьми лет транспортом колхоза в школу привозят учителей музыкальной школы. Для современного оформления общешкольных линеек и внеклассных мероприятий школе были подарены музыкальный центр, усилитель, микрофоны, переносная сцена. А в компьютерном кабинете по инициативе Андрея Ивановича была установлена современная сплит-система.

Журавлев Андрей Иванович — активный участник областной программы «Решение проблемы дефицита кадрового потенциала АПК». Основная цель этой программы — привлечение молодежи в агровузы и для работы на сельхозпредприятии. Он считает, что данная работа должна вестись по принципу «где родился — там и пригодился». В течение ряда лет специалисты Таганрогской межрайонной торгово-промышленной палаты совместно со специалистами колхоза на базе школы проводят занятия, тренинги с родителями и учащимися по программе «Школа успеха». А в период летних каникул производственные подразделения колхоза открыты для всех учащихся школы, желающих проверить свои знания на практике. Выпускники школы знают, что они всегда будут трудоустроены в колхозе.

Журавлев Андрей Иванович должным образом оценивает и труд всего коллектива школы. Предприятие при его личном участии изыскивает денежные средства для приобретения жилья учителям, предоставления санаторно-курортных путевок работникам школы и многое другое».

Светлой памяти Леонид Исаакович Гольдберг, директор Неклиновской летной школы, Заслуженный учитель РФ, Почетный работник общего образования:

«Андрей Иванович Журавлев родился и вырос в семье сельских тружеников. Получил высшее образование, связанное с сельскохозяйственным производством. Отслужил в армии, не уклонился от нее, не «откосил». Начал работать в колхозе с рядовой должности, а когда назначили директором совхоза «Советинский», который в то время оказался чуть ли не на грани банкротства, приложил все свои силы, знания и умение и вместе со специалистами и в союзе с наукой вывел хозяйство в число лучших в районе.

Но не экономические показатели — главное в работе Журавлева. Он живет среди простых людей и знает их заботы и нужды. Поэтому делает все, что в возможностях руководителя хозяйства, чтобы облегчить жизнь односельчан. Начал с газификации, привел дороги в нормальное состояние, содержит водопровод, и тарифы на воду в этом поселении — самые низкие в районе.

Труженики хозяйства пользуются многочисленными льготами. Но очень важно, что большое внимание уделяется детям. Регулярно оказывается помощь школе в ремонте. Дети питаются бесплатно. Сам Андрей Иванович постоянно вникает в школьные дела.

Он многое делает для поднятия культуры в селе. Детский хореографический ансамбль «Капелька» знают не только в нашем районе, но и далеко за его пределами. Помогает развитию спорта.

Откуда я так хорошо знаю Андрея Ивановича Журавлева? Он входит в состав попечительского совета Неклиновской летной школы. И не в качестве почетного члена, а является одним из самых активных наших помощников. Передал школе трактор ДТ-75 с плугом в отличном состоянии. Выделил животных для подсобного хозяйства — корову, бычков, поросят и корма для них. Участвует во всех наших мероприятиях. Он действительно беспокоится о судьбе наших ребят, нашей молодежи. Он доступен, открыт, внимателен к людям».

Владимир Иванович Дворник, председатель СПК «Прогресс»:

Руководителем СПК «Прогресс» я работаю почти 25 лет. Хорошо знаю район, хозяйства и предприятия района, их руководителей, в том числе и Андрея Ивановича Журавлева, председателя СПК «Советинский». Не раз бывал в этом хозяйстве, где есть чему поучиться даже опытным руководителям.

Хочу отметить, что Советинское поселение расположено вдали от районного центра, как бы на отшибе района. Но все, что необходимо для жизнеобеспечения населения, там есть. И во многом это заслуга руководителя хозяйства А. И. Журавлева.

Мы там часто бываем на различных семинарах и прекрасно видим, как изменилось хозяйство, поля, как выросла культура земледелия. Зарплата колхозников не отличается от городской, множество льгот для тружеников и ветеранов, поэтому и люди там держатся. Он прекрасно знает район, его проблемы и перспективы. Он наш, сельский. Видно, как он болеет душой за свой край, уважает людей труда и заботится о них.

Андрей Иванович — руководитель нового типа, современный, грамотный, высокоэрудированный и в то же время доступный и умеющий понять нужды простых людей».

И это очень точная характеристика нашего героя, которая только подтверждается с годами. Андрей Иванович Журавлев — высокообразованный руководитель новой генерации, за спиной которого множество созидательных дел. Он профессионал, одаренный универсальным талантом управленца, агронома, ученого, лидера, которому присущи выдающиеся качества, которые, на первый взгляд, могут показаться даже противоречивыми: гуманизм и прагматизм, амбиции и скромность, научность и практицизм, новаторство и преемственность… И как раз эти личностные достоинства снискали Андрею Ивановичу высокий авторитет среди аграриев Ростовской области, позволили ему идти в ногу со временем. В итоге вышел Указ № 146 Президента Российской Федерации от 15.03.2021г. «О награждении государственными наградами Российской Федерации»:

За большой вклад в развитие сельского хозяйства и многолетнюю добросовестную работу наградить работников агропромышленного комплекса Ростовской области: Присвоить почетное звание

«ЗАСЛУЖЕННЫЙ РАБОТНИК СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ»

Журавлеву Андрею Ивановичу — председателю совета директоров закрытого акционерного общества «Колхоз «Советинский», Неклиновский район.

Президент Российской Федерации

В. Путин

Москва, Кремль 15 марта 2021 года

    Как и планировал в девяностые годы с отцом Андрей Иванович Журавлев, он создал и развил современное сельскохозяйственное предприятие с глубокой переработкой сельскохозяйственной продукции. Это был один из самых трудоемких этапов его жизни, но результаты не заставили себя ждать. В 2007 году коллектив СПК «Советинский» был признан лучшим предприятием агропромышленного комплекса на конкурсе «Меркурий», организованном Таганрогской межрайонной торгово-промышленной палатой. В 2008 году по решению Ростовской областной комиссии по регулированию социально-трудовых отношений коллективу было присуждено 1-е место в номинации «Развитие трудовых ресурсов». В дальнейшем был построен молокозавод, зарегистрирована собственная торговая марка «Советка», что позволило значительно расширить географию поставок высококачественной молочной продукции из цельного молока собственного производства, которая завоевывает золотые медали на Всероссийской агропромышленной выставке «Золотая осень». Новый бренд «Советка» завоевал на рынке доверие покупателей — натуральный, вкусный и качественный продукт приобретают жители южной столицы и Таганрога. Молочная продукция от производителя ЗАО «Колхоз Советинский» — это поставки молока, сметаны, сливочного масла и творога, кефира и ряженки. Продажа молочной продукции осуществляется круглогодично на условиях индивидуальной согласованности.  
    Еще одно рентабельное направление — плодовые сады, которые занимают 67 гектар, насчитывают около 53 тысячи плодовых деревьев более 10 различных сортов, отмеченных на агропромышленной выставке золотой медалью в номинации «Выращивание плодово-ягодных культур». Выращиваются летние, осенние и зимние сорта яблони, вишня, черешня, слива.
    Кроме того, Андрей Иванович Журавлев заложил виноградники, построил винный цех, современный холодильник, дегустационный дом, винодельческое хозяйство ИП КПФ «Добролюбов», создав тем самым в Неклиновском районе новую отрасль виноделия. Винная карта дает представление о четырнадцати сортах выпускаемого предприятием вина. Осенью 2018 года на фестивале молодого вина «Солнце в бокале» в Новочеркасске белое вино «Мускат Оттонель» завоевало Гран-при.
    «ЗАО «Колхоз Советинский» имеет богатую исто-рию и традиции, — говорит в интервью газете «Парламентский вестник Дона» Андрей Журавлев. — Он был основан более 60 лет тому назад. Пройдя через ряд реорганизаций и преобразований, главное, что удалось сохранить, — основные направления деятельности. В 2011 году генеральным директором стал опытный хозяйственник Анатолий Алексеевич Попивненко, который и до этого времени работал в родном хозяйстве. В растениеводстве взят курс на соблюдение полного агротехнологического цикла. В сотрудничестве с научными учреждениями внедряются новые технологии, позволяющие бережно относиться к родной земле. Путем кропотливой работы растениеводов в «Советинском» добиваются высоких показателей.
    Ежегодно растет урожайность зерновых, достигаются весомые результаты. Засеваются сорта донской, краснодарской, одесской селекции. Сорта традиционные, однако, внедряются и новинки. Мы находимся в поиске, экспериментируем. На наших полях можно увидеть не только пшеницу, но и ячмень озимый и яровой, овес, горох, кукурузу и подсолнечник. Для качественной обработки почв в хозяйстве полностью укомплектован технический парк — сельхозмашинами и оборудованием как отечественного, так и зарубежного производства. В основном, наше предприятие осуществляет деятельность по производству и поставкам молочной продукции, зерна и подсолнечника. Наши закупщики — оптовые базы Таганрога, Ростова-на-Дону и других населенных пунктов Ростовской области.
    В планах хозяйства расширение ассортимента и рынка сбыта, добиваться высоких показателей в растениеводстве, увеличение поголовья дойного стада, получение высоких надоев и привесов.
    Важно отметить, что молочная продукция торговой марки «Советка» на 20-й Российской агропромышленной выставке «Золотая осень», организатором которой выступило Министерство сельского хозяйства Российской Федерации, завоевала две награды, и обе золотого достоинства, в конкурсной программе «За производство высококачественной пищевой продукции» в номинации «Молочная продукция, включая консервы и мороженое». Масло сливочное «Традиционное» 82,5% и творог натуральный 9% получили наивысшую оценку от экспертного сообщества.
    Мы будем и в дальнейшем наращивать темпы роста. Намечена программа по производству новых видов молочной продукции, таких как сливочный йогурт, что повлечет за собой создание новых рабочих мест, а это для Советинского поселения очень важно. Мы с каждым годом стараемся совершенствовать наш продукт, главное для нас — высокое качество товара.
    Успех предприятия во многом определяет коллектив — в ЗАО «Колхоз Советинский» трудятся 150 человек. В нашем хозяйстве люди работают уже по много лет. Было всякое: и кризисные времена, и подъем. Сейчас стараемся стабильно повышать заработную плату, стимулировать стремление людей к профессиональному росту. Был осуществлен переход на новую систему оплаты труда — от натуроплаты к проценту от валового дохода. Это означает, что чем больше объем реализации и меньше затраты, тем выше заработная плата. В итоге получается, что каждый заинтересован в конечном результате. Повышение зарплаты — не единственная мера поддержки предприятием своих работников. Кроме этого — бесплатное горячее питание, обеспечение жильем и помощь в сложных ситуациях. Работа в колхозе привлекает молодых специалистов, так как им обеспечиваются достойные условия труда и быта, регулярно проводится учеба. Для молодых специалистов, приезжающих из других регионов, строятся благоустроенные дома.
    Знаете, может одно из объяснений долголетия нашего предприятия заключается в том, что здесь свято чтят традиции, которые передаются из поколения в поколение. Мы живем на родной земле, любим свой край и хотим, чтобы он процветал от года к году».
    … В тот летний вечер в заповеднике «Персиановская степь» отец и сын Журавлевы заговорились едва не до вечерней звезды, когда свист птиц уже сменялся свистом сусликов, треск кузнечиков — дневных скрипачей, сменялся треском сверчков — ночных скрипачей, а духовитые степные запахи сгущались вместе с летними сумерками… В этой сумеречной поволоке едва заметно колыхались кусты и травы, колосья и метелки, цветы и соцветия. Пряный росистый воздух заповедника был слегка прозарён закатом с разноцветными прожилками облаков, в просветах которых, где еще недавно сквозил огонь, уже дотлевал зеленоватым фосфорическим свечением день...
    — Помню, в раннем детстве, — продолжал рассказывать сыну Иван Николаевич, — завидев осенью над хутором журавлей, мы с друзьями неслись за ними ватагой и что мочи кричали вслед: «Колесом дорога! Колесом дорога!» Старое поверье такое было у жителей Дона. Считалось, если вслед журавлям громко кричать «Колесом дорога!», то они обязательно вернутся на будущий год, принесут на крыльях новую весну, а значит и новую посевную, новый урожай...
    — Красивое поверье… — с задумчивым интересом произнес Андрей Иванович. — Ты мне раньше о нем не рассказывал.
    Иван Николаевич провел по лицу ладонями с каким-то медлительным усилием, точно снимая дневную усталость.
    — Разве про жизнь все расскажешь. Вот, вспомнилось...
    Многое вспомнилось в заповедной Персиановской степи Ивану Николаевичу Журавлеву — человеку мощной индивидуальности, казацкой ментальности, яркой социальной позитивности, талант, патриотизм, профессионализм и созидательная энергия которого позволили ему стать истинным достоянием аграрного Дона и России. Он из земной плеяды академика П. Е. Ладана, из когорты тех выпускников Донского сельскохозяйственного института, о которых ректор светлой памяти Анатолий Иванович Бараников говорил: «Когда разрушили Советский Союз, отменили идеологию, кумирами в стране стали не ученые, не писатели, не космонавты, не агрономы и зоотехники, не Герои Советского Союза или Соцтруда, а бандиты, воры, проходимцы, аферисты всех мастей. Агония, одним словом. Какая-то часть партийного и комсомольского актива тоже приняла в этом переделе участие. Но большинство выпускников ДонСХИ, как, например, Иван Журавлев, Вячеслав Василенко, Борис Сорокин, Юрий Петров, Алексей Животов, Анатолий Агуреев, Геннадий Максимов, Николай Мирошников… — засучили рукава и взялись спасать все, что можно было еще спасти. Восстанавливали разрушенные животноводческие комплексы и птицефабрики, создавали с нуля фермерские хозяйства, малые перерабатывающие предприятия, брали на свой страх и риск кредиты и засевали хлебом арендованные земли, которые к тому времени превратились уже в рассадники сорняков. И комсомольский опыт, партийная закалка помогали им в этом. Вузовский комсомол имел свою специфику — путь самореализации молодого человека через высшее образование и гарантированное первое место работы по распределению. Судьба Ивана Николаевича Журавлева красноречивое тому подтверждение. Он, как и я, выходец из простой сельской семьи, не по учебникам знающий психологию деревенских людей, сельский уклад жизни, специфику труда на земле. Его отец и мать работали в мехлесхозе, отец — сначала лесорубом, затем мотористом, лесничим, мать — рабочей питомника лесхоза по выращиванию саженцев сосны, ели, тополя, березы… Ну и домашнее хозяйство вела, понятно. Так вот, Иван Журавлев, сельский паренек с нравом верхнедонского казака, сам сделал свою судьбу. Но стартовые условия для этого создала, конечно, Советская власть. Сразу после школы поступил в наш институт, учился усердно, занимался в научном кружке, увлекался проблемами создания ростовской мясной группы свиней, постепенно накопил материал для дипломной работы, а затем и кандидатской диссертации. Его деканом и научным руководителем по диссертации был профессор В. А. Коваленко, отличавшийся не только добропорядочностью и человечностью, но и бескомпромиссной требовательностью. И то, что Иван Николаевич под его научным руководством защитился успешно, стал кандидатом сельскохозяйственных наук, это о многом говорит и дорогого стоит. Он вполне мог продолжать научную и преподавательскую карьеру, но для него коллективный труд с людьми на земле — единственно приемлемый образ жизни, способ самовыражения, если хотите. Он избрал трудную, порой, суровую дорогу жизни, нередко героическую, но и романтическую...»
    Если оглянуться, дорога жизни Ивана Николаевича Журавлева действительно была многотрудной, с крутыми поворотами судьбы, бывало, по краю пропасти, но всегда по восходящей.
    Студент Донского сельхозинститута, солдат срочной службы, главный зоотехник совхоза, заведующий сельхозотделом Цимлянского райкома партии, директор совхоза «Дон» Цимлянского района, второй секретарь Цимлянского райкома КПСС, председатель Цимлянского райисполкома, первый секретарь Мартыновского райкома КПСС, первый секретарь Неклиновского райкома КПСС, генеральный директор АПФ «Степи Приазовья», генеральный директор OOO «Родина», председатель Собрания депутатов Неклиновского района, депутат Платовского сельского поселения, председатель совета директоров ООО «Родина» Неклиновского района, заместитель председателя Собрания депутатов Неклиновского района.
    В 2020 году райцентр Покровское, как и весь Неклиновский район, накрыла зловещая тень коронавируса COVID-19. Стали массово болеть и гибнуть люди. У многих, далеко неслабых руководителей, опускались руки. Особенно в первый год пандемии страх вызывал у людей растерянность, а у иных и паралич воли. Эпидемия рушила планы и сковывала действия. Болезнь, унесшая жизни тысяч людей, не минула и нашего героя. И я, в который уже раз за время работы над книгой, был восхищен и, признаться, воодушевлен примером Ивана Николаевича Журавлева, который, мужественно превозмогая тяжело протекавшую болезнь, не переставал при этом помогать людям. Телефонные звонки с просьбами, с мольбой о помощи настигали его даже под капельницей… И он из-под капельницы решал не терпящие отлагательства вопросы с медикаментами, госпитализацией, аппаратами искусственной вентиляции легких, материальной и моральной поддержки людей. Когда лечащий врач сделал ему вежливое замечание, что под капельницей надо о себе подумать, ответ был неизменным: «Люди обратились...»
    В неурожайном и «коронавирусном» 2020 году, кроме управления многоотраслевым хозяйством, Иван Николаевич Журавлев продолжал оказывать помощь общественным организациям и гражданам, принимал непосредственное финансовое участие в реализации различных планов и проектов:
— строительство военно-исторического музейного комплекса «Самбекские высоты»;

— строительство храма в с. Весело-Вознесенка;

— губернаторский проект «Сделаем вместе»;

— программа «Комфортная среда» в Платовском сельском поселении;

— ремонт больничных палат в Неклиновской ЦРБ;

— ремонт помещений Неклиновского райвоенкомата;

— закупка медоборудования для ФАП: бесконтактный термометр, тонометр-автомат, передвижной облучатель-рециркулятор, медикаменты и расходные материалы...

— финансирование общественных мероприятий и оказание материальной помощи Весело-Вознесенской средней школе, труженикам тыла ко Дню Победы, обществу инвалидов, ветеранам Платовского сельского поселения, вокальному коллективу «Односельчане» СДК, детскому садику «Солнышко» Платовского сельского поселения и многим другим.

«Граждане идут к депутатам, потому что мы рядом, потому что люди, оказав доверие, нас избрали. А значит решать проблемы избирателей надо постоянно, круглосуточно. Все вопросы решаются в основном за счет хозяйства «Родина». Если не можем справиться сами, тогда уже решаем через район», — объясняет Иван Николаевич.
Я приведу несколько типичных обращений граждан к депутату Ивану Журавлеву, которые решаются за счет хозяйства: подключить в дом газ, провести ямочный ремонт дороги, выделить транспорт на похороны, свадьбы, экскурсии, доставку больных… Никому депутат Журавлев не отказывает, только расширяет перечень услуг сельскому населению. Он выкупил и привел в порядок здание бывшего правления колхоза, где разместил кабинет участкового, дополнительный офис отделения Сбербанка, центр предоставления государственных и муниципальных услуг.
    И. Н. Журавлев шефствует над сельским Домом культуры в хуторе Максимове: организация и финансирование праздников: «Масленица», День села, День пожилого человека, День матери, Новый год и других.
    В авторитетном журнале «Форум на Дону» рассказывается о людях, благодаря которым Ростовская область успешно развивается. В статье об Иване Журавлеве написано, что он «один из немногих «штучных» руководителей, который своей трудовой судьбой и достижениями (в разные годы и на различных должностях) убедительно доказал: образованные, стратегически мыслящие, настойчивые и целеустремленные люди добиваются поразительных результатов. Иван Николаевич Журавлев — это море обаяния, цепкий ум, нацеленность на добро, способность видеть главное и добиваться поставленных целей, умение общаться с людьми — щедро наделенный талантами человек». 
   … По заросшей подорожником степной дороге автомобили отца и сына Журавлевых быстро отдалялись от заповедника «Персиановская степь». И мне, учившемуся с Иваном Журавлевым в одном институте, знающему его судьбу не понаслышке, мне вдруг захотелось крикнуть им вослед: «Колесом дорога, Журавлевы! Пусть с вами всегда возвращаются на родную Донскую землю весенние полевые работы и созревают новые богатые урожаи, цветут и щедро плодоносят сады, пусть процветает и счастливо преумножается потомками казачий хлеборобский род Журавлевых — соль земли Донской!